Музыка заглушила шёпот. Шаги Эвелины, мерные и твёрдые, отдавались эхом под сводами. Она не смотрела по сторонам. Её взгляд был прикован к спине мужчины у алтаря. Это была самая длинная прогулка в её жизни.

Отец передал её руку. Рука герцога в белой перчатке была твёрдой и прохладной. Он наконец повернул голову. Их взгляды встретились. В его серых глазах не было ни волнения, ни нежности, ни даже простой любезности. Была только концентрация. Взгляд полководца в день решающего сражения.

Архиепископ начал речь. Слова о любви, верности и божественном союзе звучали горькой иронией под его сводами. Настал момент клятв.

— Клянётесь ли вы, Доминик, любить, утешать, уважать и хранить её…

Голос герцога прозвучал громко, чётко, без тени дрожи. Но в каждой ноте слышалась не страсть, а точность.

— Клянусь.

Это прозвучало как «Согласен» под юридическим документом.

— Клянётесь ли вы, Эвелина…

Она вдохнула. Её голос, к её собственному удивлению, был таким же ясным и не дрогнул. Он заполнил собор, заставив на миг смолкнуть даже самых заядлых сплетников.

— Клянусь.

Она клялась соблюдать условия. И всё.

Обмен кольцами. Его пальцы были такими же холодными, как золото тяжелого, гранёного обручального кольца, которое он с бесстрастной эффективностью надел ей на палец. Её кольцо для него было простой широкой полосой платины. Без украшений.

— То, что Бог сочетал, да не разлучит человек…

И вот он настал — момент, которого с таким сладострастием ждал весь зал. Поцелуй.

Герцог повернулся к ней. Наклонился. В его движении не было порыва, только необходимая траектория. Его губы, сухие и прохладные, коснулись не её губ, а щеки, чуть ниже скулы. Контакт длился ровно столько, сколько требовалось, чтобы его заметили репортёры с камерами в дальнем конце нефа. Это был не поцелуй. Это была печать. Тихая, сухая, публичная виза, поставленная на их договоре.

Раздались сдержанные аплодисменты — больше из вежливости, чем от души.

Он выпрямился, снова взял её руку и повернул к залу. Лицо его оставалось бесстрастным. Её — застывшим в безупречной, легкой улыбке, которую она репетировала перед зеркалом. Они стояли так секунду, позволяя собравшимся вдоволь насмотреться на новую, самую странную и холодную пару сезона.

Обряд был завершен. Благословения не прозвучало. Но союз — скреплён. Перед Богом и людьми, которые были куда менее милосердны.

От собора до Блэквуд-Хауса путь пролегал в глухой, давящей тишине их кареты. Бархатные сиденья, герб на дверце, ровный стук копыт по брусчатке — всё кричало о невероятном статусе, в который она только что была возведена. Они сидели напротив друг друга. Он смотрел в окно на проплывающие улицы, его профиль был резок и бесстрастен. Она держала руки сложенными на коленях, чувствуя, как холод металла обручального кольца проникает под кожу. Ни слова не было произнесено. Церемония окончена. Начиналась следующая часть спектакля.

Блэквуд-Хаус, их лондонская резиденция, в день свадьбы предстал не мрачной цитаделью, а оправой для самого дорогого алмаза в королевстве. Гигантские ворота были распахнуты настежь, аллея, усыпанная лепестками роз (белыми, конечно), вела к парадному подъезду, где шеренги ливрейных лакеев замерли в безупречном поклоне. Но даже эта показная роскошь не могла скрыть истинной сути места: это была крепость, на один день принудительно украшенная для осады взглядами.

Главный бальный зал поражал не красотой, а мощью. Высоченные потолки с фресками, изображавшими триумфы древних герцогов, колонны из тёмного мрамора, гигантские камины, в которых пылали целые стволы деревьев. Всё было грандиозно, дорого, безупречно. И абсолютно бездушно. Цветы — белые орхидеи, каллы, гортензии — стояли в массивных серебряных вазах, как солдаты на параде. Длинные столы ломились под тяжестью фарфора, хрусталя и яств, которые больше напоминали архитектурные сооружения, чем еду: паштеты в виде лебедей, заливное с гербами, башни из экзотических фруктов. Музыка — живой оркестр, скрытый за пальмами в галерее, — исполняла безупречные менуэты и полонезы, но в её мелодиях не было ни капли радости, только церемонная торжественность.

Воздух был густ от запахов дорогих духов, воска, жареного мяса и тонкой, едкой пыли светского лицемерия.

Гости уже ждали. Море шёлка, бархата, бриллиантов и накрахмаленных воротничков. Когда они вошли — он, ведя её под руку с расстоянием в дюйм, предписанным этикетом, — волна почтительных поклонов и реверансов прокатилась по залу. Но за этой волной Эвелина ощутила другое. Взгляды. Сотни пар глаз, скользящих по ней, как руки оценщика по драгоценности сомнительного происхождения. Взгляды были разными: холодное любопытство старых аристократов, циничная оценка молодых повес, завистливое изучение дам, меривших богатство её туалета. Нигде — ни в одном уголке этого огромного пространства — она не увидела тёплого, искреннего поздравления. Это был не праздник. Это был смотр. Инспекция новой, неожиданной единицы в их сложной иерархии.

Они заняли свои места во главе стола. Действо началось.

И вот тут началась самая сложная часть. Игра. Герцог, не меняя своего ледяного выражения, исполнял роль безупречного супруга с механической точностью. Он наливал ей в бокал именно то вино, которое она едва успела предпочесть. Он галантно предлагал ей блюдо, прежде чем его отведал сам. Он наклонялся к ней, когда она что-то говорила, демонстрируя внимательность. Их диалоги, слышимые соседями, были образцами нейтральности:

— Цветы сегодня исключительны, не находите?

— Да. Управляющий знает своё дело.

— Музыкальный коллектив, кажется, из Королевской академии.

— Верно. Они играют здесь второй сезон.

Ни слова лишнего. Ни одного намёка на интимность или истинные чувства. Они были двумя великолепно отлаженными шестерёнками в публичном механизме их брака. Эвелина отвечала тем же. Её улыбка была лёгкой, едва касающейся губ. Её благодарности — сдержанными. Она ела мало, чувствуя, как каждый кусок встаёт комом в горле от всеобщего внимания.

Атмосфера была ледяной. Смех звучал приглушённо, беседы велись шепотом, полным намёков. Это было празднество, лишённое души, великолепный маскарад, где все маски были идеально пригнаны, но глаза под ними оставались холодными и оценивающими.

И тогда, сквозь толпу, как змея сквозь заросли, к ним пробилась она.

Леди Арабелла Стоун была одета в платье нежного персикового оттенка, который делал её похожей на райский плод. В волосах сверкала диадема, но ничто не сияло так ярко, как её голубые, полные ядовитого любопытства глаза. Она подошла с сияющей, сладчайшей улыбкой, совершив безупречный реверанс.

— Ваша светлость. Позвольте поздравить вас от всего сердца. — Её голос был подобен звону колокольчиков. — И вас, дорогая герцогиня. Какая невероятная… трансформация. Буквально на наших глазах. Вы выглядите абсолютно ослепительно. Хотя, с таким супругом, это неудивительно.

Каждое слово было отравленной конфетой. «Трансформация» намекала на скандал. «На наших глазах» — напоминала, что она была свидетельницей. «Ослепительно» звучало как насмешка над её холодным, строгим нарядом.

Эвелина почувствовала, как рука герцога под её локтем едва заметно напряглась. Но его лицо ничего не выражало.

Прежде чем он мог что-то сказать, Эвелина подняла взгляд. Она не улыбнулась в ответ. Её лицо приняло выражение вежливой, но бездонной отстранённости, которое она подсмотрела у самого герцога. Она слегка кивнула, как королева — подданной.

— Леди Арабелла. Как любезно с вашей стороны разделить с нами этот день. — Её голос был ровным, холодным, как горный ручей. — Ваше присутствие придаёт вечеру особую… завершённость. Ведь вы так близко были к самым началам этой истории. Практически её… соавтор.