Он ударил ладонью по столешнице. Звук был негромким, но окончательным, как выстрел.

— И это не самое страшное. Вы не понимаете, с кем вы связались, вмешиваясь в дела Грейсона! — Его голос сорвался, впервые за всё время их знакомства потеряв безупречный контроль. В нём прозвучала не ярость, а нечто иное, куда более страшное. Страх. — Это не просто управляющий, одержимый доходностью! Его связи, его покровители… Вы думаете, он действует на свой страх и риск? Ваше «благородное любопытство» могло привлечь внимание людей, с которыми лучше не иметь дел никогда. Людей, для которых ваша деревня, этот луг, я и вы сами — всего лишь пешки на доске, которые можно смахнуть одним движением!

Он замолчал, переводя дух, и в этой паузе его гнев, как дым, начал рассеиваться, обнажая то, что скрывалось под ним: не заботу о деньгах или репутации, а живой, панический страх за неё. Он боялся не за сделку. Он боялся, что её действия навлекут на неё настоящую опасность. Ту самую опасность, от которой он, судя по всему, скрывался здесь, в Олдридже.

Эвелина стояла, ошеломлённая. Она ожидала обвинений в неподчинении, в эмоциональности, в женском легкомыслии. Она была готова к холодному презрению. Но не к этому. Не к этой отчаянной, обжигающей ярости, рождённой из страха.

— Я… я не знала, — прошептала она, и её голос прозвучал неуверенно, детски.

— Конечно, не знали! — выдохнул он, и в его тоне снова прозвучала та самая, знакомая усталость, смешанная теперь с горечью. — Потому что здесь, в этих стенах, я старался создать иллюзию, что мир ограничивается цифрами в отчётах и причудами моего брата! Чтобы те, кто внутри, не лезли наружу, а то, что снаружи, не проникало внутрь! А вы… вы своей «добротой» пробили брешь в стене.

Он отвернулся, снова глядя в окно, но теперь его плечи были не просто напряжены — они были ссутулены под невидимым грузом.

— Грейсон теперь знает, что вы — слабое место. Что через вас можно нанести удар. А его покровители… если они обратят внимание… — он не закончил, но недоговорённость была красноречивее любых слов.

Эвелина наконец поняла глубину своей ошибки. Она играла в благородное сопротивление, не подозревая, что поле битвы заминировано, а противник пользуется совсем другим оружием. Её поступок был не подвигом. Он был спичкой, брошенной в пороховой погреб, о существовании которого она не догадывалась.

— Что мне делать? — тихо спросила она, и в её голосе не было уже вызова, лишь осознание ужасающей реальности.

Он обернулся. Гнев в его глазах почти угас, сменившись той самой ледяной, бездонной пустотой, но теперь она знала, что скрывалось за ней.

— Молчать. Ничего не предпринимать. Даже думать об этом перестать. И молиться, чтобы интерес Хейвуда ограничился одним письмом и что Грейсон удовлетворится сегодняшним унижением. — Он посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то похожее на сожаление. — Ваша война, герцогиня, только что перестала быть вашей. И я очень надеюсь, что мне удастся не втянуть в неё вас окончательно.

Он махнул рукой, жест, означавший, что аудиенция окончена. Она вышла из кабинета, но на этот раз её шаги не были уверенными. Она шла по коридору, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Она только что увидела не гнев хозяина, а страх человека, который что-то знает. Что-то ужасное. И её необдуманный поступок, вместо того чтобы отдалить её от этого человека, неожиданно, страшно и необратимо втянул её в самый центр его тайны.

Тяжесть разговора в кабинете, как свинцовый плащ, сопровождала Эвелину весь оставшийся день. Она не могла ни читать, ни заниматься рукоделием. Её мысли метались между картиной отчаяния в деревне и леденящим душу страхом в глазах её мужа. Она чувствовала себя не героиней, а ребёнком, который, играя со спичками, случайно поджёг дом, даже не подозревая о бочках с порохом в подвале.

Когда горничная пришла сообщить, что ужин подан, Эвелина вздрогнула. Идти за общий стол, под прицельные взгляды Доминика и, что ещё хуже, под оценивающие, язвительные взоры Себастьяна, казалось пыткой. Но отказ вызвал бы ещё больше вопросов. Она надела маску спокойствия — ту самую, которой так мастерски владел её муж, — и спустилась вниз.

Малый зал, освещённый свечами, казался на этот раз не уютным, а театральным, декорацией для разыгрываемой драмы. Герцог уже сидел во главе стола, его профиль в свете пламени был высечен из мрамора — бесстрастный, холодный, нечитаемый. Эвелина заняла своё место напротив. Между ними лежало не просто пространство стола, а целая пропасть молчаливого осуждения и невысказанной тревоги.

И, конечно, пропасть эту с лёгкостью факира перешагнул лорд Себастьян. Он влетел в зал с обычной для него небрежной грацией, уже слегка подвыпивший (вино он, видимо, начал дегустировать ещё в своих покоях), и с ходу нарушил тягостную тишину.

— А-а, семейный круг! Как трогательно! — воскликнул он, занимая место. — И какая, я чувствую, у нас сегодня… насыщенная атмосфера. Пахнет порохом и святой праведностью. Или мне это только кажется?

Его взгляд, полный живого, ненасытного любопытства, скользнул с каменного лица брата на напряжённое лицо Эвелины. Он, конечно, уже всё знал. В замке, где слуги были главными поставщиками новостей, такая история не могла остаться тайной. И Себастьяну, видимо, уже успели нашептать самые сочные детали.

Ужин начался в гробовой тишине, нарушаемой лишь звоном приборов. Даже слуги двигались на цыпочках, чувствуя грозовое напряжение. Себастьян первое время выдерживал паузу, наслаждаясь спектаклем, который разыгрывался без слов. Но его натура не терпела вакуума.

Когда подали основное блюдо, он поднял свой бокал с красным вином, играя светом в хрустале.

— Знаете, — начал он с лёгкой, раздумчивой интонацией, — я всегда восхищался силой характера. Особенно когда она проявляется в самых… неожиданных местах. — Он сделал паузу, глядя прямо на Эвелину. — Возьмите, к примеру, тонкие намёки, искусно брошенные в нужное ухо. Или тихую, но неумолимую волю, способную повернуть вспять целые деловые потоки. Это настоящее искусство. Гораздо более утончённое, чем грубая мужская сила.

Он отхлебнул вина, его глаза весело блестели.

— Поэтому я предлагаю тост, — провозгласил он, поднимая бокал выше. — За женщин! За тех из них, кто предпочитает править миром не с трона, а… из-за угла. Кто орудует не мечом, а пером. Кто побеждает не в открытом бою, а тихой, блестящей интригой. За их ум, их хитрость и их… невероятную дерзость, которая заставляет нас, мужчин, лишь разводить руками в восхищённом недоумении!

Тост висел в воздухе, ядовитый, двусмысленный и совершенно прозрачный. Он славил именно то, за что герцог только что яростно осуждал Эвелину. Он выставлял её тайное вмешательство не как ошибку, а как триумф, как предмет для восхищения. Это был мастерский удар, направленный на то, чтобы ещё сильнее расколоть и без того треснувшие отношения между супругами.

Эвелина почувствовала, как кровь отливает от её лица. Она не подняла бокал. Она смотрела на свою тарелку, чувствуя, как жгучий взгляд мужа прожигает её кожу.

Реакция Доминика была красноречивее любой тирады. Он не шелохнулся. Не поднял глаз. Он медленно, с убийственной сосредоточенностью, разрезал кусок мяса на своей тарелке. Но атмосфера вокруг него сгустилась, стала ледяной и тяжёлой, как перед ударом молнии. Его молчание было громче крика. Оно было наполнено таким презрением и холодной яростью, что даже Себастьян на мгновение смолк, оценивая эффект.

— Что, брат? — наконец нарушил тишину Себастьян, сияя от удовольствия. — Не поддерживаешь тост? А по-моему, это повод для семейной гордости. В нашем доме появилась своя… политик. Жаль только, — он притворно вздохнул, — что сфера влияния пока ограничивается овечьими пастбищами. Но кто знает, куда заведёт такая доблесть в будущем?