Её покои встретили её привычной, роскошной пустотой. Горничная уже растопила камин, и огонь весело потрескивал, но тепло от него, казалось, не доходило дальше трёх футов. Эвелина машинально сбросила плащ, собираясь позвать служанку, чтобы та помогла сменить платье, и её взгляд упал на небольшой столик у камина.

На нём обычно стояла ваза с зимними ветками, которую она велела принести для хоть какого-то оживления интерьера. Но сейчас поверх изящной кружевной салфетки лежал предмет, которого там быть не должно было.

Книга.

Не та, что она брала из библиотеки. Это был солидный, тяжёлый том в тёмно-зелёном кожаном переплёте с тиснёным золотом заглавием на латыни и английском: «Flora Boreali-Americana et Britannica Selecta». Фолиант. Редкий, старинный, дорогой.

Эвелина медленно подошла, почти не веря глазам. Она осторожно, как будто боялась, что видение рассыплется, прикоснулась к обложке. Кожа была прохладной, гладкой, пахнущей стариной и добротным уходом. Она открыла книгу.

Страницы, пожелтевшие от времени, были испещрены изящным латинским шрифтом. Но самое потрясающее — это были гравюры. Искусно раскрашенные от руки, невероятно детализированные изображения растений: вереска, багульника, мхов, ягодных кустарников, папоротников — всей той скромной, суровой флоры, что окружала Олдридж. К каждому изображению шло подробное описание: ареал, свойства, возможное медицинское применение.

Сердце её замерло, а потом забилось с бешеной силой. Она помнила эту книгу. Точнее, она помнила разговор. Несколько недель назад, когда их вечерние беседы ещё были возможны, она, обсуждая с Лоуренсом закупки лекарств, обмолвилась с досадой: «Жаль, я так плохо разбираюсь в местных травах. Полагаюсь на слова миссис Нотт, но хотелось бы и самой понимать. Наверное, существуют какие-то атласы…». Лоуренс тогда кивнул и сказал, что в библиотеке есть пара трудов, но они устаревшие. А самый полный фолиант с иллюстрациями, «Флора…», был библиографической редкостью, и экземпляр герцога хранился под замком.

И вот он здесь. Лежит на её столике. Без сопроводительной записки. Без намёка на то, кто его принёс и зачем. Ни единого слова.

Она опустилась в кресло у камина, не выпуская книгу из рук. Пальцы её дрожали, скользя по краям изумительных иллюстраций. Это был не просто подарок. Это было сообщение. Молчаливое, зашифрованное, но кричаще ясное.

Он знал о том разговоре. Он запомнил. Он (или он велел Лоуренсу) разыскал эту книгу, вынул её из хранилища и положил сюда. В её комнату. В самый разгар их «ледникового периода».

Но что это означало? Прощение? Нет, слишком просто. Герцог Блэквуд не прощал. Это могла быть насмешка? Мол, вот, изучай свои травы, раз уж тебе нечем больше заняться? Но книга была слишком ценной, слишком явно подобранной под её конкретную, высказанную когда-то потребность. Это не было жестоко.

Тогда… что? Перемирие? Белый флаг, вывешенный без слов? Признание того, что её интерес к лекарственным травам — не просто женская блажь, а нечто имеющее ценность? Или, может, это был его странный, искажённый способ сказать: «Я всё ещё здесь. Я слышу. Даже когда молчу».

Эвелина не находила ответа. Она сидела, вглядываясь в изображение вереска на странице, и чувствовала, как в замёрзшем внутри озере что-то дрогнуло. Лёд не растаял. Но в нём появилась первая, тончайшая трещина. Не от ярости, не от страха, а от этого странного, бессловесного жеста. Он нарушил своё же молчание. Не словами, а действием. И это действие, это появление книги в её комнате, было куда более многозначительным и сбивающим с толку, чем любая речь Себастьяна.

Она провела вечер, не отрываясь от фолианта. Она не видела в нях просто растения. Она видела в них ключ. К пониманию земли, которую он защищал таким странным, жестоким способом. К пониманию, возможно, его самого. Книга лежала на её коленях, тяжёлая и настоящая, как опровержение всем мрачным предсказаниям его брата. Мир за стенами её комнаты всё ещё был ледяным и враждебным. Но на её столике теперь лежало доказательство, что даже в этом мире возможны немые, загадочные знаки внимания. И этого, как ни странно, было достаточно, чтобы вдохнуть в неё тень надежды.

На следующее утро мир не перевернулся. Солнце не пробилось сквозь свинцовую пелену туч, ветер не стих, и ледяная тишина в столовой не стала менее густой. Но в этой тишине теперь плавало нечто новое — неловкий, хрупкий осадок от невысказанного.

Эвелина вошла в столовую, когда он уже сидел за столом, углублённый в газету. Его присутствие, как всегда, ощущалось как холодное, давящее поле. Она села на своё место, и лакей тут же налил ей кофе. Молчание длилось несколько минут, нарушаемое лишь тихим шелестом бумаги.

Она подняла глаза от чашки. Он не смотрел на неё. Его профиль был резким и неприступным. Слова, которые она репетировала в голове всю ночь и всё утро, казались сейчас невероятно громкими и опасными, способными разбить хрупкое стекло перемирия, которого, возможно, и не было.

Она сделала небольшой глоток, собралась с духом и произнесла чуть выше шёпота, но достаточно чётко, чтобы быть услышанной через ширину стола:

— Спасибо за книгу.

Три слова. Простые. Без намёков, без продолжения. Просто признание факта.

Он не вздрогнул. Не оторвался от газеты. Но его палец, лежавший на краю листа, на секунду замер. Затем он слегка, почти неощутимо, кивнул. Один раз. Не глядя. Это был не ответ. Это было отметка. Подтверждение, что сигнал получен. Что слова достигли цели. И всё.

Больше они не обменялись ни единым взглядом, ни звуком. Завтрак прошёл в обычном, леденящем молчании. Но для Эвелины это молчание теперь было иным. В нём не было прежней, убийственной пустоты. В нём висело её «спасибо» и его кивок — два крошечных маячка в кромешной тьме, указывающих, что связь, пусть на уровне минимального, делового признания, не разорвана окончательно.

Вечером она, как и вчера, устроилась в малой гостиной. На этот раз не просто так, а с определённой целью. Тяжёлый фолиант лежал у неё на коленях, открытый на разделе, посвящённом болотным травам и их применению при лихорадках. Камин потрескивал, отбрасывая тёплые, танцующие тени на страницы с тончайшими гравюрами. Она не просто листала — она изучала, делая для себя пометки на отдельном листке, пытаясь сопоставить латинские названия с теми, что употребляла миссис Нотт.

Она была настолько погружена в работу, что не сразу услышала шаги в коридоре. Они были тихими, размеренными, привычными. Шаги хозяина дома, совершающего вечерний обход. Они приблизились к открытой двери гостиной, замедлились… и остановились.

Эвелина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она не подняла головы, но её пальцы замерли на странице. Она чувствовала его присутствие в дверном проёме, как ощущают внезапный сквозняк.

Прошло несколько секунд тягостного, вибрирующего молчания. Затем раздался его голос. Негромкий, ровный, лишённый интонаций, но обращённый прямо к ней:

— Нашла ли что-то полезное для своих… прогулок?

Он не сказал «для ваших благотворительных миссий» или «для ваших тайных визитов». Он сказал «для прогулок». Это была нейтральная, безопасная, даже слегка ироничная формулировка, оставляющая пространство для манёвра. Но он заговорил. Он инициировал контакт.

Эвелина медленно подняла глаза. Он стоял на пороге, не входя внутрь, опершись одним плечом о косяк. Он был без сюртука, в жилете и рубашке, и в полумраке коридора его фигура казалась менее монолитной, более… человеческой. Его лицо было освещено лишь отблесками огня, и на нём не было привычной маски — лишь лёгкая, отстранённая учтивость.

Она не стала улыбаться. Не стала делать вид, что всё в порядке. Она ответила с той же сдержанной, деловой серьёзностью.

— Весьма. Например, то, что мы называем просто «болотным мхом», здесь описано как Sphagnum palustre. Оказывается, он не только впитывает влагу, но и обладает лёгкими антисептическими свойствами. Его можно использовать для перевязок в полевых условиях. Раньше я думала, это просто труха.