Она медленно повернула голову и встретила его взгляд.

— Что «как»?

— Всё. — Он сделал жест, который вмещал в себя и зал суда, и улики, и свидетелей, и её невозмутимость перед лицом короля и совета. — Как ты это сделала? Одна. В том доме, который они опечатали. Когда все отвернулись.

В его голосе не было недоверия. Было лишь жаждущее понять благоговение.

— Я не была одна, — тихо ответила она. — Были те, кто остался верен. Не тебе как герцогу, а… тебе как человеку. И мне. Миссис Браун. Джек, конюх. Лорд Хэтфилд, в конце концов. И даже… — она сделала паузу, — даже мистер Лоуренс. Он сломался под давлением, но его раскаяние было искренним. Он помог найти архивы.

Доминик закрыл глаза, услышав имя секретаря. На его лице промелькнула тень старой боли, но она тут же растворилась.

— Ты использовала мои записи. Дневник.

— Да. Они были картой. Я просто пошла по пути, который ты начал прокладывать. Нашла концы, которые ты не успел найти. Использовала то, чего у тебя не было.

— Чего? — спросил он, открыв глаза.

— Верности тех, кого высокомерный мир не замечает. Деревенских парней, служанок, старых друзей в нужных местах. И… — она посмотрела на него прямо, — отсутствия страха. Потому что когда терять уже нечего, страх уходит. Остаётся только ярость. И любовь.

Слово «любовь», произнесённое так просто, так естественно в контексте шпионажа, подкупа и суда, повисло в воздухе кареты, наполнив его теплом и смыслом.

Он потянулся через пространство между сиденьями и снова взял её руку. На этот раз он не целовал её, а просто держал, переплетая свои длинные, бледные пальцы с её более тонкими и тёплыми.

— Себастьян, — прошептал он, и в его голосе прозвучала не ненависть, а бесконечная, уставшая горечь. — Он… он действительно…

— Он был слаб и запуган. Рейс нашёл его слабое место. Но в конце он выбрал спасение. Он дал нам расписку. Он будет свидетельствовать. Король, я думаю, сошлёт его. Но оставит в живых.

Доминик кивнул, снова глядя в окно. Простить брата он, возможно, никогда не сможет. Но понимать — да. Он и сам знал цену слабости, хотя и прятал её под маской силы.

— А Рейс? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучали отголоски того самого холодного, беспощадного тона, которым он вёл свою тихую войну.

— Арестован. По обвинению в государственной измене, — ответила Эвелина. — Его игра закончена. Ты победил, Доминик. Твоя война окончена.

Он покачал головой, и его взгляд вернулся к ней, полный той же немой благодарности.

— Нет. Это не я победил. Это мы. Ты. Ты закончила её. За меня.

Карета свернула на знакомую улицу, на Беркли-сквер. И вот он показался — их дом. Но уже не тот мрачный, запечатанный склеп, из которого она вела свою войну. Королевские печати с дверей уже сняты, тяжёлые дубовые створки были распахнуты настежь. На ступенях стояли все, кто остался, и даже те, кто, услышав новости, поспешил вернуться, — горничные, лакеи, повар. Во главе, прямая как палка, стояла миссис Браун, а рядом с ней, с красными от слёз глазами, — мистер Лоуренс. Когда карета остановилась, и Доминик вышел, помогая сойти Эвелине, со стороны слуг вырвался сдержанный, но единодушный вздох облегчения и радости.

Доминик остановился на мгновение, окидывая взглядом фасад своего дома, свой штаб, свою крепость, которую он думал уже потерял навсегда. Затем он кивнул слугам, один короткий, но тёплый кивок, в котором было больше благодарности, чем в любой длинной речи. И, не отпуская руки Эвелины, повёл её внутрь.

Дом встретил их не сыростью и запустением, а теплом растопленных каминов, запахом свежего воска и хлеба, доносящимся из кухни. Кто-то уже успел навести порядок. В прихожей не было следов недавнего хаоса. Всё сверкало и было на своих местах.

Они молча поднялись по главной лестнице, прошли по знакомым коридорам в их личные апартаменты. Дверь в спальню была открыта. Внутри тоже горел огонь в камине, и кто-то застелил огромную кровать свежим бельём.

Здесь, в этой комнате, где они делили и холод отчуждения, и первые проблески страсти, и мучительные разлуки, они наконец остановились. Доминик закрыл дверь, и внешний мир окончательно остался снаружи.

Он обернулся к ней. И здесь, наконец, в полной тишине и безопасности их комнаты, последние остатки его железного самообладания рухнули. Не с громом, а с тихим, сокрушительным стоном. Он схватил её за плечи, не грубо, а с отчаянной силой, и прижал к себе, зарыл своё лицо в её волосах на её шее. Его тело содрогалось от беззвучных, глубоких судорог. Это были не слёзы отчаяния, а слёзы освобождения, слёзы человека, которого вытащили со дна пропасти и который только теперь начинает понимать, как глубоко он пал и как высоко его подняли.

Эвелина обняла его, её руки скользнули по его спине, ощущая под тонкой тканью рёбра, выступающие больше, чем прежде. Она держала его, качала, как ребёнка, шепча бессвязные, утешительные слова, которые были не нужны. Она чувствовала, как его горячие слёзы капают ей на кожу. И её собственные слёзы, сдержанные всё это время, наконец потекли по её щекам, смешиваясь с его. Это были слёзы за него. За его боль. За его одиночество в той камере. За всё, что он перенёс, не сломавшись.

Он отстранился, чтобы посмотреть на неё, его лицо было мокрым и опухшим, но очищенным.

— Я… я не знал, есть ли ещё что-нибудь в этом мире, ради чего стоит бороться, — прошептал он, его голос был разбит. — Когда они увели меня… я думал только о тебе. О том, что ты в опасности. И о том, что я ничего не могу сделать. Это было хуже, чем сама камера. Чувство полной беспомощности. А потом… потом я слышал обрывки слухов. Что ты ещё в доме. Что ты не сбежала. И это… это давало какую-то странную надежду. Безумную.

— Я не могла сбежать, — просто сказала она, стирая пальцами слёзы с его щёк. — Ты — моя война. Моя причина. Ты научил меня сражаться. И я сражалась.

Он взял её лицо в свои ладони, смотря в её глаза с такой интенсивностью, будто хотел впечатать её образ в свою душу навсегда.

— Ты не просто сражалась. Ты победила. Ты сделала то, чего не смог бы сделать я. Ты была сильнее. Сильнее всех нас.

Он поцеловал её. Это был не поцелуй страсти, не поцелуй благодарности. Это был поцелуй завета. Поцелуй человека, который признаёт, что нашёл свою вторую половину, свою опору, свою равную. В нём была горечь прошлого, сладость настоящего и обещание будущего.

Когда они наконец разъединились, он провёл её к креслу у камина, усадил, а сам опустился на ковёр у её ног, как делал это в те редкие моменты полного доверия. Он обнял её колени и положил голову ей на колени. Она запустила пальцы в его волосы, медленно расчёсывая их.

— Контракт истёк, — тихо сказала она после долгого молчания, глядя на огонь.

Он не поднял головы.

— Да. Сегодня. В день моего освобождения.

— Что теперь? — спросила она, и в её голосе не было тревоги, лишь спокойный вопрос.

Он поднял на неё глаза. В них не было и тени нерешительности.

— Теперь — ничего. Или всё. Всё, что ты захочешь. Бумага ничего не значит. Она никогда и не значила ничего по-настоящему. Ты знаешь это. Я знаю это. Связывает нас не контракт.

Он сел на колени, взяв обе её руки в свои.

— Связывает нас то, что ты одна вошла в зал Тайного совета и вышла оттуда, ведя меня за руку. Связывает нас эта комната, эти стены, которые видели, как мы менялись. Связывает нас твоя рука на моей голове сегодня в том зале. И моя клятва, которую я дал тебе тогда, не произнеся ни слова.