Она замолчала. В камине потрескивали поленья. Тишина в комнате была густой, как смола. Король сидел, уставившись в огонь, его лицо было скрыто тенью. Он долго молчал, переваривая услышанное.

— Выстроено, — наконец произнёс он, не глядя на неё. — Железно. Фальсификатор, деньги, предатель-родственник, запуганный свидетель. Цепочка… она смыкается. Она логична. Она объясняет всё: и мотив, и способ, и исполнителей. — Он тяжело вздохнул и повернулся к ней. В его глазах не было одобрения. Была усталая, горькая ясность. — Вы проделали работу, достойную моего лучшего канцлера или главного судьи. Более того — вы сделали то, чего не смогли или не захотели сделать мои официальные следователи. Вы нашли правду.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Но вы понимаете, что это создаёт мне чудовищную проблему? Я уже позволил арестовать пэра королевства по этим самым, как вы теперь доказываете, сфабрикованным доказательствам. Его имя опозорено, имущество опечатано. Весь двор, вся страна видели его унижение. Если я сейчас, на основе вашего частного расследования, объявлю, что это была ошибка… нет, не ошибка, а намеренный подлог со стороны другого пэра, члена Тайного совета… это будет не просто скандал. Это будет землетрясение. Это подорвёт доверие ко всей системе правосудия, к Тайному совету, ко мне лично. Вы предлагаете мне публично признать, что мои собственные институты настолько прогнили, что в них возможно такое?

Это был не риторический вопрос. Это был крик души правителя, осознающего пропасть между правдой и политической целесообразностью.

Эвелина не дрогнула.

— Ваше Величество, — сказала она, и её голос прозвучал с неожиданной, почти жестокой прямотой, — что подорвёт доверие к вашей власти больше: признание ошибки, исправленной благодаря вашей же проницательности и воле к справедливости? Или казнь невиновного человека, совершенная вашим именем, чтобы сохранить видимость порядка? Один скандал можно пережить. Его можно представить как торжество закона, который настиг даже высокопоставленного преступника. Но тень невинно осуждённого, тень герцога Блэквуда, будет падать на ваш трон вечно. История простит монарху, который признал и исправил ошибку. Но она не простит того, кто предпочёл удобную ложь ради спокойствия своего правления.

Она говорила не как подданная к монарху, а как один правитель к другому. Как человек, несущий ответственность за судьбу другого человека, к человеку, несущему ответственность за целое королевство.

Король смотрел на неё, и в его усталых глазах что-то изменилось. Исчезло раздражение, исчезла усталость от интриг. Появилось что-то вроде уважения. И глубокой, бездонной печали.

— Вы не оставляете мне выбора, леди Блэквуд, — тихо сказал он. — Вы приперли меня к стене не угрозами, а самой неприятной из всех вещей — неопровержимой моральной правотой.

Он поднялся с кресла, прошёлся к окну, снова посмотрел на серое небо.

— Хорошо. Я дам вам ваше землетрясение. Но на моих условиях. Завтра утром будет созвано экстренное заседание Тайного совета. Я председательствую лично. Вы будете присутствовать. Вы представите свои доказательства. Все ваши свидетели — гравёр, Лоуренс, Себастьян — должны быть доставлены во дворец и готовы дать показания. Лорд Хэтфилд, — он обернулся, — вы обеспечите их безопасность и явку. Я позабочусь о том, чтобы граф Рейс тоже присутствовал. Он получит возможность защищаться.

Он повернулся к Эвелине, и теперь его взгляд был тяжёл, как свинец.

— Но помните: вы поднимете руку на одного из столпов этого государства. Вы обвините его публично. Если ваши доказательства дадут хоть малейшую трещину, если хоть один свидетель дрогнет или окажется лжецом — вы проиграете не только вы. Вы похороните и себя, и своего мужа окончательно. И я не смогу вас защитить. Вы идёте на огромный риск.

Эвелина тоже встала. Она была бледна как полотно, но в её глазах горел тот же стальной огонь.

— Я знаю риск, Ваше Величество. Но я также знаю правду. И завтра утром правда выйдет из тени. Для меня это не риск. Это долг.

Король долго смотрел на неё, а потом, очень медленно, кивнул.

— Так тому и быть. До завтра, леди Блэквуд. Приготовьтесь. Завтра вы либо спасёте своего герцога, либо похороните себя вместе с ним.

Аудиенция была окончена. Эвелина поклонилась и вышла из кабинета, чувствуя, как её колени слегка подрагивают не от страха, а от колоссального напряжения. Первая битва была выиграна. Она получила своё поле боя. Теперь нужно было выиграть войну. Завтра. В том самом зале, где всё началось.

На следующее утро небо над Лондоном по-прежнему было затянуто тяжёлым, свинцовым пологом, но дождь прекратился, оставив после себя лишь ледяную, пронизывающую сырость, впитывавшуюся в самые камни города. Сент-Джеймсский дворец в этот ранний час был окутан неестественной, зловещей тишиной. Никаких церемоний, никаких толп придворных. Лишь мрачные гвардейцы в полном вооружении, расставленные с удвоенным числом по коридорам и у дверей, давали понять — происходит нечто выходящее за рамки обычного.

Большой зал Тайного совета, тот самый, где месяц назад свершилось предательство, казался теперь другим местом. Шторы на высоких окнах были распахнуты, но серый свет лишь подчёркивал мрак, скрывавшийся в углах под высокими сводами. Длинный стол, покрытый тёмно-бордовым сукном, был пуст, если не считать тяжёлых серебряных чернильниц и пепельниц. Члены совета занимали свои места молча, без обычных шуток и перешёптываний. Их лица были напряжённы и невыразительны. Воздух был густ от невысказанных мыслей, страха и притаившегося любопытства. Все они получили экстренный вызов с лаконичной пометкой «по высочайшему повелению, дело герцога Блэквуда». Никто не понимал до конца, что происходит, но все чувствовали — сейчас рухнет что-то большое.

Король вошёл последним. Он не восседал на троне в конце зала, а занял своё обычное место во главе стола. Его лицо было замкнутым и уставшим, но в этой усталости теперь чувствовалась стальная решимость. Он кивком разрешил совету сесть. Его взгляд скользнул по собравшимся, ненадолго задержавшись на графе Рейсе, который сидел чуть в стороне, с невозмутимым, даже слегка скучающим видом. Рейс был одет с безупречной элегантностью, его пальцы с тонкими, ухоженными ногтями покоились на столе. Он выглядел как человек, пришедший на досадную формальность, которая вскоре завершится в его пользу.

— Милорды, — начал король, и его голос, обычно тихий, прозвучал на удивление чётко и громко в гробовой тишине зала. — Мы собрались здесь вновь по делу, которое, как мне казалось, было закрыто. Делу герцога Доминика Блэквуда. Однако были представлены новые обстоятельства, требующие высочайшего и безотлагательного внимания. Я приказал доставить герцога из Тауэра. И я предоставляю слово для изложения этих обстоятельств леди Эвелине Блэквуд.

В зале пронёсся едва слышный, подавленный гул. Все взгляды устремились на небольшую дверь в боковой стене. Она открылась, и в зал вошла Эвелина.

Она была в том же строгом синем платье, но теперь её осанка была не просто прямой — она была подобна клинку. Она медленно прошла к столу, к специально оставленному для неё стулу рядом с креслом короля. Она не смотрела ни на кого, кроме пустого пространства перед собой. Но каждый в зале ощутил её присутствие как физический удар — тихий, холодный и неумолимый. Рейс слегка нахмурился, в его глазах мелькнуло первое подобие беспокойства, но он тут же взял себя в руки.

И тогда открылись главные, тяжёлые дубовые двери. В проёме, в сопровождении четырёх гвардейцев, появился он.

Доминик Блэквуд.

Он был бледен до синевы, словно месяц не видел солнечного света. Тёмные круги под глазами подчёркивали резкость скул, щёки ввалились. Его чёрный сюртук висел на нём свободно, выдавая потерю веса. Но именно в этой физической хрупкости проступала сокрушительная, почти нечеловеческая сила духа. Он шёл той же неспешной, гордой походкой, что и в день ареста. Его спину не согнули ни сырые стены Тауэра, ни унижения. Он вёл себя так, будто гвардейцы были его почётным эскортом, а не тюремщиками. Его лицо было каменной маской, за которой бушевали ураганы, но ни один мускул не дрогнул.