— Повысить оброк с ферм Талбота и Хиггинса? — переспросил Доминик тем ледяным тоном, от которого у любого кровь стыла в жилах. — На каких основаниях, кроме твоего желания выполнить плановые показатели любыми средствами?

— Их урожайность упала на треть, ваша светлость, — парировал Грейсон, но в его голосе уже прозвучала первая трещинка неуверенности.

— Урожайность упала из-за болезни овец, которую ты, как управляющий, не смог предотвратить, — отрезал Доминик, и каждое слово было как удар хлыста. — И из-за половодья, которое смыло часть их лугов. Ты предлагаешь наказать их за твои просчёты и за прихоть природы? Заставить голодать зимой, чтобы в твоих отчётах были красивые цифры?

В кабинете повисла мёртвая тишина. Эвелина видела, как спина Грейсона застыла, а пальцы, сжимающие бумаги, побелели.

— Я… я думал о доходности поместий, ваша светлость, — пробормотал управляющий.

— А я думаю о справедливости, — холодно произнёс Доминик. — И о долгосрочной перспективе. Разоришь фермера сегодня — завтра некому будет работать на этой земле. Твой план отклонён. Более того, распорядись выдать тем семьям ссуду на покупку нового поголовья и на ремонт изгородей. Под минимальный процент. И чтобы я больше не слышал о таких инициативах. Уходи.

Когда Грейсон, бледный и раздавленный, удалился, Эвелина не удержалась.

— Вы могли просто отказать, — тихо сказала она. — Зачем вы так?

Доминик, всё ещё смотря на дверь, которую закрыл управляющий, ответил не сразу.

— Потому что отказ остановил бы беспредел, но не исправил бы ситуацию, — сказал он наконец, поворачивая к ней усталое лицо. — Люди в беде не по своей вине. Им нужна не моя снисходительность, а шанс выкарабкаться. Жестокость — это слабость, прикрытая громкими словами. Справедливость требует большей работы. И большей силы.

Он произнёс это без пафоса, устало потирая переносицу. И в этот момент Эвелина увидела это с предельной ясностью. Его маска холодности, его репутация безжалостного дельца — это был щит. Щит, за которым скрывался не монстр, а человек с израненной, но непоколебимой системой принципов. Усталый, измотанный вечной войной, но глубоко, до мозга костей порядочный. Его доброта не была мягкой или сентиментальной. Она была жёсткой, как сталь, требовательной и действенной. Она не говорила о себе. Она просто была. В каждом его решении, в каждом поступке, который он совершал не ради показухи, а потому что иначе — нельзя.

И наблюдая за этими проблесками его истинной сути, Эвелина понимала, что влюбляется. Не в герцога, не в красавца, не в страстного любовника. А именно в этого сурового, усталого, невероятно сильного и до боли правильного человека, чьё сердце, оказалось, билось не льдом, а скрытым, раскалённым добром. И с каждым таким открытием её собственное сердце отдавало ему всё больше, крепко и безвозвратно.

Он не заметил этого сразу. Слишком долго его внутренний мир был полем боя, где каждый угол сознания занимали расчёты, карты врагов, списки уязвимостей, образ сестры и неутолимый гул ярости. Этот гул был его постоянным спутником — низким, ненавязчивым, но никогда не стихающим фоном, похожим на отдалённый рокот прибоя в раковине, приложенной к уху. Он научился жить с ним, думать сквозь него, даже черпать в нём силы для своей миссии. Это был звук его боли, и он стал частью его музыки.

Поначалу её присутствие было лишь новым, пусть и ценным, элементом на этой войне. Умным, проницательным, неожиданно твёрдым. Она была оружием, которое он сам выковал, союзником, чью преданность он с изумлением и благодарностью признал. Но затем что-то начало меняться. Изменение было настолько постепенным, настолько тихим, что он осознал его лишь постфактум, как человек, замечающий, что хроническая боль, к которой он привык, вдруг отступила.

Впервые он поймал себя на этом вечером, когда они, как обычно, сидели в его кабинете после какого-то светского вечера. Он в очередной раз пытался распутать клубок финансовых переводов, ведущих к одному из членов Тайного совета. Цифры плясали перед глазами, голова гудела от усталости, а тот самый внутренний гул, всегда обострявшийся к ночи, нарастал, превращаясь в навязчивый, раздражающий звон. Он отложил перо, провёл рукой по лицу, ощущая, как привычная волна беспокойства и гнева поднимается внутри, грозя снести все плотины самоконтроля.

И тогда он поднял глаза. Она сидела в своём кресле у камина, не читая, не занимаясь рукоделием. Она просто смотрела на огонь, её лицо было спокойным, профиль чётко вырисовывался на фоне пляшущих теней. Она была просто здесь. В его пространстве. В его тишине. И случилось странное: этот внутренний гул, этот рокот ярости и боли, начал стихать. Не исчез полностью — нет, он был слишком глубоко въевшимся, — но он отступил, смягчился, как буйные волны, успокаивающиеся в тихой, глубокой гавани.

Он просто смотрел на неё, и в его груди, вместо привычного спазма напряжения, возникло другое чувство — широкое, тихое, почти непривычное по своей неагрессивности. Это было успокоение. Глубинное, физическое ощущение, будто все его затянутые в узлы нервы понемногу разжимаются. В её присутствии не нужно было быть настороже. Не нужно было скрывать усталость, разочарование, сомнения. Она знала всё. Видела его ярость, его боль, его мстительность — и осталась. Более того, она сражалась на его стороне.

С того вечера он начал замечать это всё чаще. Во время ужина, когда он мысленно прорабатывал очередной ход против Кэлторпа, его взгляд сам собой искал её глаза через стол. И встречаясь с её спокойным, понимающим взглядом, он чувствовал не поддержку в битве, а нечто иное — подтверждение, что он не один в этой кромешной тьме. Что есть кто-то, кто видит его, а не только его титул, его богатство или его миссию.

Он начал делиться с ней тем, о чём никогда не говорил вслух. Не отчётами, не фактами — а мыслями. Сомнениями.

— Иногда мне кажется, что я рою тоннель в горе, которая в любой момент может обрушиться и похоронить нас обоих, — сказал он как-то поздно ночью, когда они лежали в темноте, и её спина была прижата к его груди. Он произнёс это в пространство между её лопатками, почти шёпотом, как признание, которого стыдился.

Она не обернулась. Её рука нашла его руку, обвившую её талию, и сжала её.

— Тогда мы будем копать вдвоём, — просто ответила она. — И выберемся. Или найдём в этой горе золото.

Он засмеялся тихо, горько, но в его смехе не было отчаяния. Было облегчение. Она не говорила пустых утешений. Она предлагала решение. Партнёрство. И это было сильнее любой жалости.

Однажды, разбирая особенно неприятные документы, связанные со смертью Изабеллы, он почувствовал, как старая, знакомая чернота накатывает на него, угрожая поглотить. Раньше в такие моменты он запирался в кабинете, пил коньяк в одиночестве и боролся с призраками, пока не падал от изнеможения. Теперь он просто отодвинул бумаги, встал и подошёл к окну. Он стоял, сжав кулаки, чувствуя, как яд прошлого разливается по жилам.

За его спиной раздался тихий звук. Он обернулся. Она поставила на стол рядом с документами чашку горячего чая. Не сказала ни слова. Не тронула его. Просто положила руку ему на плечо, крепко, по-товарищески, на секунду, а потом отошла, давая ему пространство, но оставаясь рядом. И этого простого, твёрдого прикосновения, этого молчаливого «я здесь» оказалось достаточно, чтобы чернота отступила, не сумев его сломить. Она стала его якорем. Той точкой опоры, которой у него не было все эти годы.

Он обнаружил, что ждёт этих моментов тишины с ней больше, чем головокружительного азарта их совместных операций. Ждёт, когда они, закончив обсуждение дел, просто сидят в тишине, каждый со своими мыслями, но связанные невидимой нитью понимания. В эти минуты война отодвигалась на второй план. Он был просто мужчиной, а она — женщиной, которая принесла в его опустошённый, выжженный мир не шум и суету, а глубочайшую, целительную тишину.