Он не говорил ей об этом. Не умел. Его язык был приспособлен для отдавания приказов, построения стратегий, холодного анализа. Слова нежности, признательности застревали у него в горле, казались слабыми и ненужными. Но он выражал это иначе. Тем, что засыпал, обняв её, впервые за многие годы не мучаясь кошмарами. Тем, что его рука сама находила её руку за завтраком. Тем, что он стал чаще прикасаться к ней просто так, без страсти — провести рукой по волосам, коснуться плеча, проходя мимо. Это был его язык. Язык молчаливого доверия. Язык человека, который нашёл в другом человеке не просто союзника в битве, а тихую гавань, где можно, наконец, перевести дух и вспомнить, что ты — живой. И что жить, оказывается, можно не только ради мести.

Испытание пришло не снаружи, не от врагов или интриг Себастьяна. Оно выросло изнутри их новой, хрупкой идиллии, как ядовитый цветок на плодородной почве слишком быстрого сближения. И семенами стали не различия в характерах, а сама суть их натур: её окрепшая, требовавшая действия воля и его всепоглощающая, почти инстинктивная потребность оградить её от малейшей угрозы.

Поводом стал, казалось бы, незначительный эпизод. Эвелина, через свою сеть доверенных служанок и торговцев, вышла на след горничной, которая раньше служила в доме одного из мелких соучастников Кэлторпа и была уволена при странных обстоятельствах. Женщина боялась, жила в трущобах, но, по слухам, видела и слышала нечто важное о переправке документов. Старый план, утверждённый Домиником, предполагал осторожное наблюдение и попытку подкупа через третьих лиц. Но служанка внезапно собралась уезжать к родне в другую губернию. Времени не было.

И Эвелина приняла решение. Не спросив его. Она переоделась в простое платье служанки и под вымышленным предлогом отправилась в тот самый бедный квартал с единственной сопровождающей — верной, но уже немолодой горничной Мартой. Её расчёт был прост: появиться как благотворительница из приюта, раздающая милостыню, незаметно выйти на нужную женщину и поговорить. Риск казался ей минимальным.

Она вернулась через три часа, взволнованная, но с сияющими глазами. Встреча прошла успешно. Женщина, тронутая участием «доброй барышни из благотворительного комитета», проговорилась о ключевой детали — о печати на одном из контрактов, которую она видела у своего бывшего хозяина. Эта деталь могла стать недостающим звеном.

Эвелина едва переступила порог особняка, как её встретил Лоуренс. Его лицо было не просто серьёзным — оно было пепельным от беспокойства.

— Его светлость ждёт вас в кабинете, — сказал он, и в его голосе звучало немое предостережение. — Он… осведомлён.

Она вошла, ещё не понимая масштаба надвигающейся бури. Доминик стоял посреди комнаты, спиной к камину. Он не был похож на того уставшего, но спокойного человека, который делился с ней мыслями по ночам. Перед ней снова был «Лорд Без Сердца» — статуя из льда и мрамора. Но лёд этот был пронизан трещинами гнева, а в мраморе глаз горел не холодный, а раскалённый добела огонь.

— Где ты была? — спросил он. Голос был тихим, ровным и оттого в тысячу раз более страшным.

Она, всё ещё окрылённая успехом, начала рассказывать, не видя в его позе ничего, кроме привычной суровости. Она говорила о находке, о печати, о том, как ловко всё удалось.

— …и она даже не заподозрила! Мы теперь можем…

— ТЫ СОШЛА С УМА?

Его крик не был громким. Он был сдавленным, хриплым, вырвавшимся из самой глубины, как рычание раненого зверя. Он сделал шаг вперёд, и она наконец увидела, что его руки дрожат, сжатые в кулаки.

— Ты одна, переодетая, поехала в Грязный переулок? Без охраны? Без моего ведома? Ты рисковала не просто раскрыть себя! Ты рисковала ЖИЗНЬЮ!

Эвелина отпрянула, её воодушевление сменилось обидой.

— Я не была одна! Со мной была Марта! И я была осторожна! Я получила информацию, которая…

— Которую можно было получить иначе! — перебил он, и его лицо исказила гримаса нестерпимой боли. — Через день, через неделю, через месяц! Не ценой возможной твоей смерти! Ты думала об этом? Думала ли ты хоть секунду, что там мог тебя ждать не испуганная служанка, а наёмник с ножом? Что тебя могли вычислить, схватить, увести в ту самую тёмную подворотню, откуда не возвращаются?

— Я не беспомощный ребёнок! — вскричала она в ответ, её собственная ярость закипала от его тона, от этой унизительной гиперопеки. — Я справлялась и до тебя! Я управляла имением, я боролась с Грейсоном, я выдержала всё это! Ты не можешь держать меня под стеклянным колпаком! Я твой союзник, а не хрупкая фарфоровая кукла!

— Союзник следует плану! — рявкнул он, ударив кулаком по мрамору камина. Звук был оглушительным. — Союзник не идёт на самоубийственные авантюры, едва почуяв запах победы! Ты не понимаешь, с кем мы воюем? Это не деревенские сквайры! Это люди, которые убивали и будут убивать! Они уже пытались тебя убить! И ты… ты сама преподносишь им себя на блюде!

— А что, я должна сидеть сложа руки и ждать, пока ты соизволишь что-то сделать? — парировала она, её голос дрожал от несправедливости. — Пока ты будешь всё просчитывать до миллиметра? Жизнь идёт, Доминик! Иногда нужно рискнуть!

— Рисковать собой — это не храбрость, это безрассудство! — крикнул он, и в его крике впервые прозвучал неконтролируемый страх. Именно страх, а не гнев. — Я не могу… — он оборвал себя, с силой выдохнув, и провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него маску. — Я не могу потерять тебя. Поняла? Не могу.

Эти слова, вырванные яростью и болью, повисли в воздухе. Они оба замерли, осознавая, во что превратился их спор. Это была не битва стратегий. Это была ссора. Первая настоящая, грязная, болезненная ссора двух людей, которые вдруг осознали, как сильно они уже друг другу небезразличны, и как этот страх за другого может разорвать всё на части.

Эвелина видела, как он пытается взять себя в руки, как его плечи тяжело вздымаются. Её собственная обида начала таять, уступая место другому чувству — щемящему пониманию. Он не пытался её контролировать. Он был в ужасе. Так же, как в ту ночь после покушения. Его гиперопека была не проявлением власти, а искажённым криком его души, израненной потерей Изабеллы. Он боялся, что история повторится. Что он снова не спасёт.

Она сделала шаг к нему, её гнев испарился, оставив после себя лишь усталость и желание… не победить, а понять.

— Я не Изабелла, — тихо сказала она, глядя прямо в его глаза, полные бури.

Он вздрогнул, словно она ударила его. Его взгляд стал остекленевшим.

— Не говори этого, — прошептал он хрипло.

— Но это правда. Я не беззащитная девушка, попавшая в ловушку. Я сильна. И умна. И я на твоей стороне. Ты должен доверять мне не только в кабинете, но и на поле боя. Иначе… иначе какой из меня союзник? Какая из меня… — она запнулась, подбирая слово, — твоя женщина?

Он молчал, сжав челюсти, его взгляд блуждал по её лицу, ища подтверждения её слов.

— Ты рискуешь, — наконец выговорил он, но уже без прежней ярости, с усталой обречённостью.

— Мы оба рискуем, — мягко поправила она. — Каждый день. Просто риски разные. Ты рискуешь, запуская свои сложные схемы. Я рискнула сегодня, чтобы ускорить результат. Может, это было опрометчиво. Да, вероятно. Но… давай не будем кричать друг на друга. Давай… договоримся.

Это слово — «договоримся» — прозвучало в кабинете как заклинание. Оно не принадлежало ни миру войны, ни миру страсти. Оно было из мира близких людей. Из мира, где двое пытаются выстроить общую жизнь, а не просто общую стратегию.

Он глубоко вздохнул, и напряжение начало медленно покидать его плечи.