Оставил моторон возле главных кованых ворот крепости и нырнул в небольшую щель между тяжёлых ставен.

Меня уже ждали.

Молчаливая женщина проводила до тупиковой комнаты на учительском этаже, напоследок пробурчала себе под нос:

— У вас полчаса на обустройство. Сестра Светалина ожидает вас за ужином в гостиной правого крыла. По настенным указателям найдёте. Не задерживайтесь.

И незаметно испарилась, словно замковое привидение.

Бросил дорожную сумку рядом с кроватью, оглядел укромное жилище. «А зачем мне обустраиваться? Сразу и пойду».

Промелькнувшая тень за поворотом не особо напрягла — это же пансион, кого здесь только нет. Но тень медленно преследовала дальше. Нырнул в ближайший угол, затаился. Тёмное пятно осторожно подползало к моему укрытию. Долго не думая, резким выпадом и молниеносной хваткой дёрнул обладателя тени на себя.

Мальчишка, от силы преодолевший пятый праздник Листопадов, тряпичной куклой болтался в воздухе, тараща огромные голубые глаза на меня.

— Ты кто? — наигранно с суровостью в голосе. Не хотелось его пугать, но проучить мелкого сорванца надо: нечего за незнакомцами по ночам шастать.

— Р‑рэй. Р‑рэйстан.

— Чего хотел, Рэйстан?

— Н‑ничего. Смотрел в окно, увидел под фонарём моторон, стало интересно. У нас редко бывают такие.

— Ну, тогда… — опустил его на пол и поправил ворот детской пижамы, — подскажешь, как пройти к матушке Светалине?

Он кивнул светлой вихрастой головой:

— Здесь недалеко. Два подъёма по лестнице вверх и поворот в сторону колонны, там ещё картина на стене…

Задумался, как бы мне доходчиво объяснить. Насколько я понял, парнишка ещё не выучил, где право, где лево, и мысленно перебирал ориентиры. Шмыгнул веснушчатым носом:

— Я… лучше покажу, — схватил меня за край рукава и потянул в сторону лестничного проёма.

Довёл до нужной двери:

— Здесь, — отпустил рукав и скрылся в полумраке.

«Хм, тайный служитель».

Светалина сидела за круглым столом, сервированным на двух человек. При виде меня махнула морщинистой рукой в сторону свободного стула, таким образом приглашая.

Ужинали молча. Лишь пару раз я восхитился вкусной и простой едой.

Беседовали мы недолго: распорядок дня пансиона распространялся на всех — независимо от возраста и положения. Ничего нового я не узнал. Зря тащился в такую глухомань.

Только собрался уходить, как взгляд зацепился за уже знакомую картинку. Я взял с журнального столика изображение и развернулся к Светалине:

— Кто это? — ткнул пальцем на девушку с расправленными крыльями за спиной.

— Новоявленная, — в её голосе звучало благоговение. — Та, что возродит огонь.

— Что ещё за огонь? — в висках застучало от возможной разгадки.

— Есть в писаниях легенда о девушке, которая возродит угасший огонь и спасёт всех нас. А что за огонь — никто не знает.

«Ну, хоть что‑то», — подумал я.

Вернулся в комнатушку. Долгая дорога вымотала: не осталось сил ни на что, кроме сна. Как только почувствовал свежую накрахмаленную ткань подушки, тут же уснул.

От низкого звука колокола я подскочил на кровати. Несколько секунд озирался по сторонам, не понимая, где нахожусь. Глубокий вдох и выдох вернули сознание в реальность приютской комнаты.

Долго не мешкая, оделся и вышел в коридор. Наставницы и сёстры — в строгих серых платьях, последние, как и положено, в белых колпаках — торопливыми шагами вели пансионеров на утреннюю службу.

Прохладный воздух окончательно заставил проснуться. Поёжившись, я отправился по узкой дорожке вдоль крепостной стены. Вчерашний разговор не сдвинул дело с прежней точки.

Девчонка ничем не отличалась от остальных подкидышей, которых на своём веку Светалина повидала немало.

«Мрак! Моя Полин никогда бы не оставила ребёнка, несмотря ни на что. Почему жизнь так несправедлива? Уж кто‑кто, она была бы лучшей матерью на свете», — пронеслось в голове.

Перед глазами возник образ Полин, рыдающей в подушку. Внутри неприятно зажгло.

«М‑да… Где искать эту изворотливую справедливость?» — подумал я с горечью.

Треснувшая ветка заставила отвлечься от тяжёлых мыслей и вновь вернуться к словам Светалины:

«Она лёгкая, отзывчивая девочка с большим сострадающим сердцем», — ответила пожилая служительница на мой вопрос: «Какими особенностями обладает Ивана Стужева?»

Связник завибрировал в нагрудном кармане пиджака, обрывая воспоминание о вчерашнем разговоре. Беспокойство чёрной пылью взметнулось внутри.

Звонил Баркли.

Осипший голос Элая насторожил меня с первых слов. Я не успел спросить: «Что произошло?», — как в трубке связника послышался бой стекла и разносящееся эхом гудение. По его прерывистому дыханию я понял, что он куда‑то бежит. Пару раз споткнулся, выдавая очередь крепких ругательств. На мои вопросы Элай не отвечал — словно я говорил в пустоту.

По спине прокатилась капля холодного пота, когда я услышал, как он надрывно застонал.

«Неужели началось? Слишком рано…» — пронеслось в мыслях.

— Эл, письмо! Ты прочитал письмо?

Когда я услышал «нет», внутри всё похолодело. Чувство обречённости парализовало. Досада заклокотала в области солнечного сплетения: я не мог помочь Баркли, находясь где‑то на отшибе империи. А ещё — злость.

«Мрак кромешный! Почему он не прочитал письмо?!»

Лучшее средство привести человека в чувство — это боль и крепкий отборный мат. Я заорал в трубку, припечатывая жёстким ругательством несносного Баркли, который не удосужился изучить письмо, на котором ясно и понятно было написано: «Обязательно к прочтению».

«Надеюсь, из жителей пансиона меня никто не слышал. Ругань, как‑никак, грех», — мелькнула мысль.

— Она рядом?… Рви одежду и прижимай её ладонь к печати, а лучше — полностью прижми её к себе. Быстрее! — и выдал очередную порцию брани.

«Небесный! Хоть бы догадки оказались верными», — молил я про себя.

Насколько я понял, древний писатель говорил о «расслабленной сосредоточенности», которая помогла бы удержать равновесие энергетических потоков Ловца и будущего Стража. К тексту прилагалась картинка, нарисованная простым углём: на ней сидели два человека в позе цветка, лицом друг к другу. Ладонь одного прижата к печати, свободные руки переплетены и плотно сомкнуты, глаза прикрыты.

«…Дыхание должно сплестись воедино…» — гласила уцелевшая часть строчки под рисунком.

На другой стороне повисла тишина. Рваное дыхание сменилось ровным. Элай по‑прежнему не отвечал.

Я отключил связник и поторопился в комнату за дорожной сумкой.

«Срочно в Димерстоун», — твёрдо решил я.

Выбежал на улицу — и тут из‑за угла навстречу выскочил мальчишка Рэйстан. Он протянул мне свою маленькую ладошку.

Не сказав ни слова, я протянул свою.

Он пристально, по‑взрослому и с какой‑то обречённой грустью в глазах посмотрел на меня и полушёпотом произнёс:

— Я провожу.

Через главные ворота мы молча дошли до моторона, держась за руки.

— Приезжай ещё, — сказал он, выдернул свою руку и побежал обратно, скрываясь за толстыми стенами древней обители.

А на душе было скверно и муторно — как будто что‑то сделал неправильно, чего‑то не понял, что‑то упустил.

Дорога обратно показалась короткой. Окружающие красоты уже не привлекали внимания — от скорости они стёрлись за окном.

Меня волновал Баркли. Все мысли были связаны только с ним.

Вечно радостный Димерстоун встретил меня проливным дождём.

Словно заклинание, еле слышно прошептала себе:

— Надо открыть… Я… не трусиха.

В этот момент раздался повторный стук в дверь комнаты. Дрожащие пальцы обхватили дужку старого ключа и замерли. Он так и остался неподвижным в замочной скважине.

Прикрывая лицо ладонями, я обречённо сползла вниз. Старый пол холодил, неровности на стене больно впивались в спину — но это было меньшее, что сейчас меня беспокоило.