И мысль: «Где всё?» — хотя я начала догадываться, но так не хотелось верить.

Я стояла в кромешной ночи на серебристой узкой дороге из мелкой гальки. Альбиноса рядом не было.

— Элай, — прошептала я в кромешной тьме, хватаясь за имя, как за последнюю надежду на спасение.

И только сейчас осознала весь ужас: «Ворон и есть проводник?» Всё это время он был рядом, и в любой момент я могла исчезнуть из жизни Элая.

«О силы небесные! Он же будет меня искать. Перевернёт всё вокруг. Догадается или нет, что я ушла за проводником? Должен — он же знает, что эфир меня не выпустит».

От ужаса сердце заледенело — как и всё тело.

И тут я со всей силы заорала:

— Альбед, где ты, чёртова птица?! Появись! Немедленно! Я слышала всего лишь одну песню. Это нечестно, тем более сейчас!

Мне так хотелось рыдать от собственной беспомощности, но вместо всхлипываний я глотала ртом воздух, не давая выбить себя из равновесия.

Ворон резко плюхнулся мне на плечо. От страха я чуть не умерла.

Он вывернулся так, что красные глаза оказались напротив, и в голове прозвучал глухой голос: «Песнь была пропета трижды». Почудилось, будто кто‑то нагло шарил в моей голове, как в ящиках канцелярского стола, выдвигая нужные — с воспоминаниями.

…Первый день в Димерстоуне. Мальчик‑ангел с золотыми волосами смотрел на меня сквозь стекло Чудо‑Витрины. Чарующая музыка с непонятными словами звучала, как мне казалось, только для меня. Я не могла отвести взгляд от сероглазого ребёнка с крыльями.

Значит, это был первый знак. А второй…

Тот самый сон, где я летела по небу птицей и наслаждалась божественным песнопением. Обернулась: беспросветный вихрь мчался за мной следом и уже касался ног. И тут из ниоткуда появился огненный шар — на полной скорости он врезался в клубы живой чёрной массы, взрывая её изнутри.

А третий знак — совсем недавно…

Это был день, когда Эл пришёл в себя после ранения и рассказал про эту самую песнь. Я готовилась ко сну, и вдруг откуда‑то издалека донеслась тихая мелодия. Прислушалась: показалось или нет? Не показалось. Возникло желание бежать на этот зов. Куда и зачем — неясно. Только полная уверенность в том, что человек из комнаты напротив меня спасёт…

— Верни меня, слышишь? — обречённо прошептала я, глядя на Альбеда. — Дай попрощаться, а потом спокойно уведёшь.

Но ворон даже не пошевелился — это означало одно короткое слово: «нет».

— Хотя бы передай… — протянула ему вдвое сложенный лист.

Как же вовремя я написала это письмо! Последние три дня носила листок в кармане халата, чтобы незаметно оставить среди бумаг на столе в кабинете. Он обязательно нашёл бы его… когда‑нибудь… Не получилось.

Ворон мотнул головой и клацнул огромным клювом, вырывая листок из рук, — и улетел.

Мне не хватило решимости лично сказать Элаю о самых важных вещах в моей жизни — возможно, и в его жизни тоже. Единственным выходом оказалась бумага.

В своей комнате, сидя за столом, дрожащая рука выводила буквы, которые сложились в самые правильные и нужные слова. Они предназначались одному‑единственному человеку на этой земле — мирно спящему сейчас в своём доме. В нашем доме…

Уткнувшись головой в колени, я сидела на лунной тропе, напоминавшей тонкий мост над бездонной пропастью. Вокруг — ни стен, ни домов, ни деревьев, только чёрная пустота. Качнусь — и полечу вниз, разобьюсь в этом небытии насмерть. Было страшно — и одновременно нет. Я давно смирилась с мыслью, что со мной рано или поздно это случится. Но не ожидала, что так — в самый неподходящий момент, в самый счастливый.

Не думала, что произойдёт так внезапно: без объятий Элая, без нежного касания по волосам — как он любил, без сладкого и одновременно горького прощального поцелуя. Ощущение полной обречённости. От меня уже ничего не зависело — только опора на воспоминания последних дней не давала расколоться на куски.

Через несколько мгновений я шла за вороном, который внезапно появился — так же, как перед этим внезапно исчез.

Чем дальше мы уходили, становилось холоднее, а тьма казалась гуще — как перед рассветом. Альбед приобрёл странное качество — мерцать в темноте. Это уже не удивляло. Один плюс: его новая особенность не давала сбиться с пути.

Время растворилось, но по усталым ногам я поняла: шли долго.

Настал тот момент, когда халат уже не согревал, кости ломило, как в мороз, а каждый вдох обжигал лёгкие. Я больше не могла идти и начала оседать. Альбед взволнованно закружил вокруг меня.

«Сейчас умру прямо здесь, и всё закончится», — и почему‑то от этой мысли стало смешно.

Моё сознание было как лампочка со шнурком: дёргали — оно отключалось; дёргали — прояснялось. В эти промежутки ясности я видела то ворона, то мужчину с белыми волосами и красным взглядом — как у Альбеда.

Чего только не померещится в полуобморочном состоянии! Очередной миг просветления… На меня смотрел настоящий мужчина, а не мираж. Удивительно ещё и то, что он держал меня на руках. Я не испытывала ни страха, ни удивления — было всё равно. Хотелось спросить: «Ты кто?», но внутренний голос отвечал: «Это тот, кто всё время прикидывался вороном».

Опять холод… Близость чужого тела не согревала. Я вновь скатывалась во тьму, но яркая вспышка ослепила глаза — и я опять куда‑то падала.

«Ангельский кодекс. Начало»

«…серебряные крылья ангела, озарённые лучами света, несут в себе священный кодекс, выкованный из звёздного света и мудрости веков. Он звучит как песнь небес, обволакивая сердца своим благородством и истиной…»

Чернокрылый стоял возле окна, задумчиво смотря вдаль. Отблески заходящих светил отражались цветовым спектром на серебристом стекле.

— Мне показалось или действительно сегодня в Межмирье было неспокойно? — спросил он стоящего позади белокрылого.

— Не показалось, — ответил облачённый во всё белое. — Новый Страж уже близко.

Он подошёл едва слышно и остановился по правое крыло чёрно‑оперённого напарника.

Они стояли молча, провожая уходящий день. В их глазах творил волшебство потрясающий закат во всех вселенных.

«Spes — Надежда», самая маленькая из трёх светил, наливалась плотной бирюзой и выпускала в разные стороны длинные стрелы ярких лучей. Они едва касались огненно‑жёлтых бликов средней — «Fides — Веры». Самая большая, «Amare — Любовь», вращалась, и из её центра розовый свет рассеивался по всему небу. Этим Amare оправдывала своё название — она дарила любовь.

Отблески трёх солисов смешивались в цветистое марево и подчёркивали силуэты двух ангелов тонким контуром. За окном творилась величественная красота, и каждый из них думал о чём‑то своём.

Ещё мгновение — и этот момент останется лишь в памяти, а голубые Небеса потускнеют, впустив в себя немного серости. На Небесах не бывает тьмы: там всегда свет — временами яркий, временами нет.

Чернокрылый нарушил затянувшуюся тишину:

— Как думаешь, на этот раз блондин или брюнет? На кого ставишь?

Светлый в лёгком недоумении закатил глаза. Его удивляла такая тонкая грань, которая может отделять грандиозное и величественное от обычных заурядных разговоров.

— Опять за своё? Всегда мне проигрываешь. Вроде чёрный ты — споры выигрывать твоя суть. В итоге прав я.

С хитрым прищуром тёмный ангел заглянул другу в лицо и хмыкнул. Одновременно он резко расправил крылья за спиной, словно они затекли от напряжения, а затем сложил их обратно.

— Ну… Мы же почти вечны, надо как‑то развлекаться. Да и свой стилет хочется вернуть обратно.

Белый уловил игривый настрой друга, прищурил глаза — мол, давай‑давай, придумывай. Скривил губы в усмешке:

— Думаешь, на этот раз получится? А если нет? — на последнем слове он так же хлопнул крыльями, как до этого сделал тёмный.

На лице тёмного уже вовсю красовалась елейная улыбочка:

— Не мне тебе говорить, что удача — штука капризная. Когда‑нибудь всё равно повезёт.