Тайра встала с кресла. Лёгкое домашнее платье в пол скрывало очертания её фигуры; виднелись узкие босые стопы. Она вытащила из‑под кровати старый обшарпанный саквояж со сломанной застёжкой, которую Стужева, повинуясь правилу «голь на выдумку хитра», аккуратно закрепила шпилькой для волос.

— Это всё, что у неё есть, — сказала она и попыталась поднять саквояж за ручку, но я опередил её.

Только сейчас я заметил, насколько мала эта комната и бедна в своей обстановке. Даже летательные казармы по сравнению с этой конурой показались настоящими дворцовыми апартаментами.

Черноволосый засуетился и сдёрнул короткий плащ с вешалки.

— Я еду с вами, — заявил он не спрашивая, а утверждая. От его самоуверенности у меня свело челюсть.

— Вы что, хотите лишиться свободы за неповиновение должностному лицу? — Никогда не использовал свои полномочия, но пришлось припугнуть зарвавшегося паренька.

Он перестал застёгивать пуговицы на плаще. Жёстко и холодно взглянул на меня исподлобья.

Я молча прошёл мимо и оставил комнату «двадцать пять» за спиной.

Уехал…

Я вздохнула с облегчением. Наконец‑то осталась одна. Энергия струилась по венам, заставляя сердце биться в ускоренном ритме — удары отдавались в висках. Сидеть на месте не получалось: хотелось облазить все потаённые углы и проникнуть во все сокровенные тайны старого дома. Даже днём он выглядел мрачным и немного пугающим.

Лестница‑стремянка нашлась быстро. Я всегда знала: чердаки — лучшие хранители чужих секретов. Они прячут клады на пыльных этажерках, в старых чемоданах и ненужных коробках.

«Почему всякий хлам нужно хранить именно здесь? — подумала я. — В месте, откуда открывается удивительный вид за окно?»

Забралась по тонким ступенькам. Картина была типичной для чердака: старый шкаф без дверей, из которого покосившимся рядом выглядывали книги; детские салазки, скучающие по стремительному спуску с высокой горы; сундук, крепко держащий крышку на замке, словно охраняет семейные реликвии — ценные сокровища, поднятые со дна глубокого океана; всякая мелкая утварь, на которую не поднялась рука выбросить.

Мне вспомнилась детская сказка, которую так любили читать в пансионе маленьким девочкам на ночь:

«…Госпожа Заброшенность окрасила царство Чердак тонким слоем серебристой пыли и оплела свисающими кружевами пепельной паутины…»

Отрывок как нельзя лучше описывал окружающую действительность.

Провела пальцем по пыльным корешкам книг, достала одну. Мельком пролистала страницы и остановилась на картинке в середине. Красивая… необычная. Перелистнула, захлопнула фолиант и поставила на место.

На захламлённом журнальном столике валялся альбом со старыми фотографиями. Обычно семейные альбомы хранили в кабинетах как родовые реликвии. Странно, что он оказался здесь. Видимо, кто‑то хотел избавиться от прошлого, вычеркнуть из памяти ненужную часть жизни.

На пожелтевших фото — Баркли, совсем юный и непохожий на себя сегодняшнего. Высокомерный аристократ в форме военного летателя: чёрные волосы идеально зачёсаны назад, дерзкий взгляд и еле уловимая улыбка. Рядом кто‑то стоял — остался только белый цветок и оборванный край фото. Девушка… там точно была девушка.

Стало не по себе.

Провела пальцем по его губам — так же, как он позволил провести по моим накануне вечером. Щёки вспыхнули от непозволительного воспоминания. Словно вновь ощутила прикосновение Ловца — порочное и одновременно нежное. Жарко.

«А он красивый… этот Элай Баркли», — мелькнула мысль.

Среди забытых вещей время остановилось. Подняла голову от фарфоровой статуэтки и поняла: сквозь узкие оконца не проникают лучи света, за окном — вечерние сумерки и звёзды.

Пора спускаться вниз.

Наверное, Баркли уже вернулся из конторы, а меня нет. Ой, как бы не нарваться на очередной недобрый взгляд.

Пробежала мимо кухни — никого. Возле наших комнат тишина. Может, в кабинете? Там Элая тоже не оказалось. «Значит, не приехал», — с облегчением подумала я.

Подошла к столу, за которым состоялось наше «ознакомительное» чаепитие. Грязные чашки со вчерашнего дня так и стояли неубранными.

«Конечно, в этом доме не держат слуг…» — мысленно отметила я.

Составила посуду на поднос — точнее, на плоскую пластину с знакомым рисунком. Наклонилась к мусорному ведру, чтобы выкинуть скомканные салфетки. Но взгляд зацепился за край шёлковой ленточки от печеньки‑предсказательницы, которую Ловец выкинул, не удосужившись прочитать.

До чего же любопытство сильнее разума!

Как же хотелось прочитать чужое предсказание… Сдерживалась несколько минут, но не выдержала. Резко схватила ленточку, пробежалась глазами по выведенной каллиграфическим почерком строке: «Что бы родиться, нужно умереть».

«Я же говорила: все эти пророчества — полная чушь», — подумала я.

Подхватила поднос и отправилась на кухню.

Дверной колокольчик оповестил: прибыл хозяин дома.

Вышла ему навстречу, охваченная волнением. В руках Баркли держал мой потрёпанный саквояж.

«Всё‑таки заехал к Тайре», — поняла я. От мысли, что подруга не будет за меня волноваться, внутри запрыгал солнечный зайчик. Но внешне я старалась выглядеть спокойно и непринуждённо.

Подбежала к нему и схватила за ручку саквояжа. Но Баркли перехватил мою ладонь, слегка сжал пальцы. Его рука оказалась сверху моей… приятно тёплой. Я почувствовала, как стало душно — видимо, утренний жар вновь решил вернуться.

Замерла, цепеня от прикосновения. Медленно подняла голову. Коснулась взглядом ямочки на волевом подбородке. Перевела взор выше — на чётко очерченные губы, по-мужски сжатые, с отпечатком силы. Ещё выше — на слегка заострённый нос с небольшой горбинкой. Наконец — на глаза, внимательно разглядывающие меня. Иногда они казались серыми, иногда голубыми — я так и не поняла.

Он по‑прежнему выглядел уставшим: лёгкая небритость, взъерошенные волосы.

— Понравился? — губы сдержанно дрогнули, будто намекая на улыбку.

— Вот ещё, — отвела глаза в сторону.

Потянула саквояж на себя, мягко попыталась вытянуть ладонь из рук Ловца. Но он крепче сжал мои пальцы:

— Твои вещи отнесу сам, не переживай, — выпустил мою руку и прошептал над ухом: — Соседка.

Я растерялась, не зная, идти за ним или оставаться на месте. Его шёпот до сих пор тёплой волной спускался от макушки до кончиков пальцев.

Долго думать не пришлось — Баркли вернулся быстро. Подошёл к входным дверям и снял с ручки несколько плетёных сеток с пришитыми ярлыками, указывающими фермера, чьи продукты там хранились.

— На кухню? Посмотрим, как вы неплохо готовите, Ивана Стужева.

«Посмотрим», — мысленно передразнила его с ехидной улыбкой.

Больше мы не обмолвились ни словом.

Нарезанные овощи и зелень разложила по тарелкам. Он встал рядом и внимательно наблюдал за моими движениями. Это нервировало: руки дрожали, окорок постоянно норовил выскользнуть, из‑за чего куски выходили неровными.

Баркли молча взял нож из моих рук, отодвинул меня в сторону — и на тарелке оказались аккуратно нарезанные бруски копчёного мяса. Рядом с ним было спокойно, и это удивляло. Больше я на Элая не злилась.

Мы готовили ужин, словно колдовали, объединяя энергии для создания чего‑то сакрального и важного. Недаром люди прошлых веков не пускали на кухню злых и вздорных, опасаясь, что тёмные духи вместе с едой войдут в их тела и украдут душу.

На старом столе появились столовые приборы, которые Баркли откуда‑то притащил. Он расставил их так, чтобы видеть глаза сидящего напротив.

На какой‑то короткий момент я ощутила себя в семье — в кругу близких, собравшихся за единым столом, как древние рыцари ордена, объединённые единой клятвой, готовые стоять и умирать друг за друга. Семья… для кого‑то — защита и опора. Для меня — мечта.

Ели мы под звонкий стук серебряных вилок о старинные фарфоровые тарелки.

Он не торопился продолжать разговор, начатый некоторое время назад. А мне хотелось скорее получить ответы.