Люди представляют, что крылья ангелоподобных состоят из пуха и перьев, как у обычных пернатых. Но в реальности они представляют собой чистый плотный поток света, принимающий образ больших птичьих крыльев.

Погладил его, успокаивая. Оно сложилось и втянулось воронкой в точку выхода — в область лопатки. Девчонку начал колотить озноб, и тонкая струйка крови рассекла её подбородок. Укутал хрупкое тело в плащ в надежде, что ей станет легче.

«Что же с тобой, ангелочек, делать? Ума не приложу».

Вард…

Только он знал ответ.

Нажал на связнике кнопку «Один».

Связник нервным дребезжанием разрушил тягучую тишину старого кабинета. На поверхности деревянной коробочки красовалась цифра «один».

Звонил Баркли.

— Да, Элай!

Из динамика доносилась обрывистая речь Ловца. Он был крайне зол.

Выслушав эмоциональную тираду Баркли, я задумчиво ответил:

— Скоро буду, — и отключил кнопку связника.

Слова Элая вернули меня на три недели назад.

В то утро, как назло, сломался мой старенький моторон, а за окном грозовые раскаты предвещали скорый дождь. Они заставили Грегори, моего пожилого пса, рвануть в ближайший угол. Там он, уткнувшись носом в пушистые лапы, поскуливал и сотрясался от страха.

Злополучный ливень не заставил себя долго ждать. Он ворвался в город и задержался там на несколько суток, словно полноценный хозяин.

До работы я добрался на заказном мотороне — не в лучшем настроении. В конторе всё не складывалось: видимо, этот день решил устроить мне забастовку. Домой отправился пешком, чтобы хоть как‑нибудь развеяться от навалившихся проблем. Не помогло.

Вымокший до последней нитки, я вернулся из конторы в прескверном состоянии. Никакой зонт не спас от вездесущей воды.

Через силу улыбнулся Полин. Я никогда не позволял себе отягощать её своими заморочками, старался оставлять их за порогом нашего жилища, сохраняя мир для нас двоих.

Притянул к себе и нежно поцеловал жену в то место, где линия скулы плавно переходила в шею. В ответ получил лёгкое поглаживание тонких пальцев по моей щеке — то самое прикосновение любимой женщины, которое, словно заклинание, спасало от всех тревог и сомнений.

За десять лет нашего брака Полин научилась считывать моё состояние. Она каким‑то неуловимым чутьём понимала, что нужно мне в конкретный момент. Её смешные истории не раз спасали от серой тоски, а лёгкий танец и мелодичный смех созвучно переплетались с моими в моменты радости и триумфа.

Но сегодня, по непонятной мне причине, она была грустна.

Ужинали молча.

— Полин?

Она не услышала моего обращения, гуляя в своих мыслях. Только морщинка на переносице говорила о том, что её что‑то тревожит.

— Полин? — повторил я снова.

— А?.. Что?.. — вздрогнула и взглянула на меня широко раскрытыми глазами.

— Что случилось? На тебе лица нет.

Она отложила вилку в сторону, локтями упёрлась в стол, нервно теребя салфетку. Еле сдерживая слёзы, достала из кармана помятый лист с круглой печатью и протянула мне.

Уголки её красивых, чётко очерченных губ дрогнули, и по бледным щекам потекли прозрачные капли.

Бегло пробежался по «сухим» формулировкам и посмотрел на самого дорогого человека в моей жизни. Такая маленькая бумажка с буквами, сложенными в дурацкие вести, вынула из Полин всю надежду.

В груди защемило.

Подошёл к ней и протянул руки. Она, не поднимая заплаканных глаз, вложила в них свои маленькие ладони. Помог подняться со стула, крепко прижал к себе. Гладил по узкой спине, успокаивая. Мне хотелось забрать боль Полин — всю без остатка.

Провёл носом по волнистым волосам. Они так приятно пахли травами. Вдохнув, шёпотом произнёс:

— Всё будет хорошо… Мы со всем справимся.

— Нет, Диан! — оттолкнула меня коротким движением. — Как ты не понимаешь, у нас нет шансов. Мы должны развестись.

Последние слова Полин прозвучали словно удар под дых, останавливая моё дыхание на несколько проклятых секунд.

— Нет, дорогая! Я клятв не нарушаю: «…в беде и здравии…», всегда буду с тобой до последней точки, — ударил кулаком о стену, притупляя душевную боль.

Она смотрела на меня с отчаянием.

— Ты должен быть счастливым. Я не могу дать того, чего ты хочешь.

— Поли-и-ин… — взревел я. — Этого хочешь ты. Не решай за меня. Я тебя люблю, остальное неважно. Мне. Неважно. Ты. Моя. Жена. Других у меня не будет.

Я никогда не любил высокопарные слова и возвышенные фразы. Они казались мне легковесными — произносить их вслух было то же самое, что запрещать дождю падать с неба. Также бессмысленно. Только поступки должны говорить за них.

Но в тот день я почувствовал, насколько каждое сказанное мной слово имело вес в моей душе. И если их оттуда вынуть, то останется пустота и холод.

Понял… что люблю Полин Вард бесконечно.

Слёзы рассекали красивое лицо моей жены. Она сделала два шага назад, развернулась и убежала в спальню, запечатав двери металлической задвижкой.

Не вынимая рук из карманов брюк, я простоял некоторое время в комнате, давая успокоиться ей и себе. Поднялся на второй этаж, дёрнул ручку двери — заперта. Постучался. Полин не ответила.

В прихожей было тускло, как и во всём доме. Он словно замер вместе с нами в угрюмой тоске.

Снял мокрый плащ с вешалки — тот ещё не успел высохнуть после дождя. «Может, надеть другой? — мелькнула мысль. — Хотя зачем? Всё равно мокнуть».

Грегори жалобно заскулил, упираясь лбом в мою ладонь. Я молча вышел на улицу.

Ноги сами принесли меня к маленькому бару на углу соседнего дома — под вычурным названием «Старый башмак». Всю дорогу я думал о Полин, вспоминая нашу первую встречу.

Это был седьмой, невыносимо жаркий месяц года. Я прогуливался по набережной, наслаждаясь речной прохладой. Мой взгляд остановился на девушке, которая, так же как и я, спасалась от невыносимой духоты у самой кромки реки.

Голубое платье подчёркивало её изящную спину; узкий поясок обхватывал тонкую талию, на контрасте которой округлые бёдра выглядели особенно притягательными. Низ платья зауживался чуть ниже колен, открывая стройные щиколотки ног. Белоснежная повязка спасала голову девушки от палящего светила.

С реки подул озорник‑ветер и сорвал с незнакомки лёгкую ткань. Каштановые волнистые волосы рассыпались по спине. Долго не думая, словно у соперника отвоевал свой трофей, я поймал невесомую повязку в воздухе.

Девушка обернулась, убирая непослушные пряди с лица, которыми по‑прежнему играл ветер, и посмотрела на меня глазами цвета тёмного ореха — такими же, как у меня. Она щурилась от солнца, и лёгкая улыбка тронула её губы. Незнакомка светилась в тёплых лучах. И, не сговариваясь, мы шагнули навстречу друг другу.

Тогда мои воспоминания о Полин прервал грохот дверей. Знатно надравшийся муж вышел из бара, что‑то бурча себе под нос. Шатаясь, он побрёл только в известном ему направлении.

Безлюдный бар встретил меня полумраком и ненавязчивой музыкой. Воздух пропитался запахом дешёвых сигарет и алкоголя. Пустые круглые столики стояли, как фигуры на игровой доске, словно призывая: «Садись! И сделай свой ход!»

Я прошёл мимо, чётко держа путь к барной стойке. Владелец бара Руни умелыми движениями протирал полотенцем кружки. Увидев меня, приветственным жестом махнул рукой.

Я сел на высокий стул и заказал стакан зерновой. Когда несколько глотков обожгли горло, за спиной послышались приближающиеся шаги. Рядом со мной оказался следователь имперской службы безопасности Николас Де Берг.

— Вот так сюрприз! Не ожидал увидеть тебя здесь, Горди. Решил упиться в одиночестве? Плохая идея. Давай вместе, — махнул рукой Руни. — Мне то же, что и ему, — указал он бармену на мой стакан.

Николас Де Берг — давний приятель, с которым меня связывали студенческие подвиги. Таким, как мы, скучно было протирать штаны на жёстких скамьях в «Университете государственных чинов». Нас влекли приключения, порой сомнительные. По глупости юношеских лет мы не понимали и не отдавали себе отчёт в совершённых проказах. Сколько раз были на грани того, чтобы навсегда оставить одно из самых престижных учебных заведений империи!