Свернула в сторону оранжереи. «Скорей бы закончились проклятые эксперименты», — думала я.

У меня закралось сомнение: вся эта история — «Ловец и жертва»… Да, именно «жертва»… — полная ерунда. Ну, был кризис, но сейчас‑то всё прекрасно. Даже вечно хмурый Баркли улыбался. Может, одного раза было бы достаточно?

Нет… уже двух.

Вспомнилась оранжерея, вся залитая водой, и как я обнимаю Элая за шею, плотно прижавшись к нему. Прикрыла холодными ладонями пылающие щёки.

«Ох, что‑то меня не туда несёт. Почему этот мужчина не выходит у меня из головы? Его запах, касания, шёпот?.. Ни один образ парня не вставал перед глазами так часто, как сумрачное лицо Баркли с вечно взлохмаченными волосами».

Колдрей Винсент и то не удостоился такого внимания. Винс… почти брат, друг, но не тот мужчина, от которого сносило крышу — у меня. У него, как оказалось, сносило…

«Неужели запала на Баркли?! Нет, нет, нет!»

В книгах про любовь, которые так нравились Тайре, всё не так. Там с первого взгляда — навсегда, до последнего вздоха. И сразу понятно: вы половинки единого целого.

Баркли?.. Он же ненормальный. Грубый, самодовольный и… В такого влюбиться просто невозможно.

Всю дорогу до оранжереи меня мучили терзания, пока я резко не остановилась на пороге, словно врезалась лбом в стеклянную преграду.

Я оказалась в весеннем саду. Именно в весеннем. Пока ещё мелкие листья на серых ветках выглядели как маленькие изумруды в серебряном плетении.

Оранжерея ожила, задышала, возрождая свой потерянный мир. «Неужели вчерашний потоп смог сотворить такое чудо?» — подумала я.

Через несколько дней здесь будет особенно прекрасно: каждое растение в полную силу разрисует свои цветы любимыми красками, как виртуозный художник. А за окном, наоборот, деревья сбросят золотистые наряды, засыпая глубоким сном. Скоро совсем станет холодно. Пушистый снег заметёт шумные улицы Димерстоуна на целых три месяца.

Захотелось настоящего глотка свежего воздуха. Я коснулась ручки арочного окна — и синие всполохи эфира пробежали по поверхности стекла.

«Интересно, печать Ловца светилась сегодня, как вчера?» — возникла в моей голове шальная мысль. Опять думаю о Баркли.

Старая рама открылась со скрипом. Воздух прохладным потоком ворвался внутрь, обдувая лицо.

«А что, если… погуляю, совсем чуть‑чуть, до своей квартиры? Адрес знаю, не пропаду», — мелькнула мысль.

Забралась на подоконник, сжала кулаки. Прыжок — и я на свободе! С этим настроем, долго не думая, сиганула со всей силы в окно…

Только с такой же силой отлетела в обратную сторону.

Затылок запекло от боли. Цветные пятна, как стекляшки калейдоскопа, замаячили перед глазами. «М‑да, голова крепкая. Жаль, что моё мягкое место не такое мягкое», — пронеслось в мыслях.

— Вот гадство! Мерзкий эфир. Больно‑то как!

Доковыляла до резной скамейки, которую заприметила в прошлый раз возле витого дерева. Плюхнулась и заскулила от боли, нащупав шишку на затылке. «На моём теле скоро совсем не останется места без синяков и ссадин», — обречённо подумала я.

Обречённо смотрела в открытое окно, упиваясь печалью. Я могла сидеть так долго, если бы моё внимание не привлекла маленькая точка на горизонте, которая стремительно росла по мере приближения.

Соскочила со скамейки, вглядываясь вдаль. На фоне Светила точка постепенно приобретала очертания птицы, которая летела прямо на меня.

Отпрыгнула в сторону. Огромное пернатое существо, словно летун, спикировало над моей головой, свободно преодолев защитную завесу эфира. Его не откинуло, не обожгло — в отличие от меня. «Почему на меня действует, а на залётную птицу нет? Что не так с этим эфиром?» — недоумевала я.

Крылатый уселся на спинку скамейки, на которой некоторое время назад я так усердно страдала и жалела себя. Красные глаза, словно раскалённые угольки, внимательно рассматривали меня.

А я восхищённо уставилась на белоснежного ворона.

Осторожно сделала первый шаг к пернатому. Он моргнул и повернул голову набок, словно изучал с другого ракурса. Второй шаг… Ворон похлопал крыльями по бокам и встрепенулся, красуясь передо мной. Третий…

— Альбед Кар‑рр.

Я замерла, не веря своим ушам. Говорящая птица?! Пересмешник?

— Альбед, — повторила птица и ударила большим белым клювом о металлическое кружево скамейки.

— Альбед? Твоё имя? — спросила я.

— Карр, — одобрительный гортанный звук громким эхом разнёсся по оранжерее.

— Ивана, — растерянно произнесла своё имя. Ведь не каждый день встречаешься с белыми воронами, с глазами, горящими огнём. «Я сошла с ума. Знакомлюсь с птицами. Ха‑ха», — про себя усмехнулась я.

— Как он здесь оказался? — раздался голос Баркли. «Опять Баркли. Следит, что ли, за мной?» — подумала я.

— Влетел в окно, — спокойно ответила, не оборачиваясь.

Он обошёл, встал напротив и посмотрел подозрительно.

— Так и знал, что живность в дом притащишь. Сначала цветок, сейчас птица. Кто следующий, а? Ивана? Надеюсь, не твой сосед. Как его там… Винт, Бинт? Ах да, вспомнил — Винсент Колдрей. Занятный парень. Такой самоуверенный…

«Что? При чём здесь Винс? Издевается», — подумала я с раздражением.

— Может, и приведу. Если вам так не даёт покоя Винт‑Бинт, — ответила я.

Он приподнял бровь, видимо, от моей наглости, и опасная полуулыбка искривила его высокомерное лицо. «Как бы дерзость боком не вышла», — мелькнуло в мыслях.

Шорох крыльев отвлёк нас от ссоры. Мы оба повернулись к ворону. Он переступал с лапы на лапу, балансируя на очередном завитке скамейки. Создавалось впечатление, что птица танцует. Развернулся вокруг своей оси — и одним взмахом Альбед оказался на моём плече.

Молча обошла Баркли, словно пират с попугаем, и отправилась к выходу.

Очутившись за дверями, подсмотрела в щель. Баркли внимательно рассматривал маленькие листья на изогнутых ветках, а затем задумчиво посмотрел в открытое окно.

Запах печёных груш щекотал ноздри сладким ароматом. Просыпаться не хотелось. Сквозь прикрытые веки я посмотрел на календарь. Сегодня — три недели… почти месяц, как мы оказались заложниками сумасбродной судьбы.

Жили словно студенты, снявшие старый дом лишь бы не существовать в обшарпанных комнатах университетского общежития. Разговоры наши сводились к нейтрально‑соседским: душу друг другу не изливали, вопросами под кожу не лезли. Могли перекинуться элементарными: «Светлого утра!», «Приятной трапезы!», «Добрых снов!» — и ещё несколькими дежурными фразами.

Исправно, по расписанию, практиковали «расслабленную сосредоточенность», после расходились по своим делам. Она — чаще в библиотеку. Я — в контору либо в фермерские лавки. Как‑никак, совместный быт обязывал. Но это не мешало тайком наблюдать друг за другом. Временами украдкой я ловил взгляд Ив на себе. Её интерес будоражил и поощрял мужское самолюбие.

Глаза «гуляли» по датам календаря, на некоторых задерживались. Эти дни отмечались галочками особых событий, а память услужливо перелистывала страницы нужных воспоминаний.

Двадцать пятый день девятого месяца…

В то утро она не пришла на завтрак. Волнение внутри заплясало тревожный танец, давая понять моё неравнодушие к этой, похожей на взъерошенного воробья, девчонке. Нервно стучал вилкой по пустой тарелке, на которой несколько минут назад лежал идеально сваренный пашот, и думал: «Где шатается эта несносная Стужева?»

Как ни в чём не бывало, она вбежала на кухню — растрёпанная и запыхавшаяся. Её ворон белоснежным вихрем кружил над головой, создавая воздушные волны. Небрежно сдув с лица прядку волос, она с отдышкой протараторила:

— Оранжерея… она… вся в цветах. Мы непременно должны практиковать там. Подушки уже на полу. Идём?

Она, как маленький ребёнок, переминалась с ноги на ногу, ожидая моего ответа. Я молча кивнул — мол, всё равно где.