Терпению пришёл конец — и я решилась:

— Так что там с этой инициацией?

Он перестал жевать хрустящий салат, небрежно скинул вилку, подпёр подбородок одной рукой. От его цепкого взгляда мне стало неловко — словно тонкие иглы проникли под кожу.

Откинулся на спинку стула. Лицо стало жёстким. Со сталью в голосе он произнёс:

— Будущий Страж должен раскрыть свои крылья во время падения. Но добровольно прыгать никто не хочет. Ведь им неизвестно, что крылатые — не выдумки, а самая настоящая правда. Поэтому Ловцам приходится скидывать «птичек» насильно — с самых высоких точек: со скалы, с высотки, с Башни Обозрения, например…

Моё сердце остановилось. Вилка выпала из рук. Кто‑то взял и отключил все звуки мира. Мне стало нестерпимо больно.

Вспомнила тот почти ломающий рёбра удар. Пережитый ужас — что моя недолгая и не особо счастливая жизнь закончилась. А мне так хотелось познать мир, забыть все детские сомнения и начать новую историю.

Человек, сидящий напротив, одним взмахом руки украл мои мечты.

«Это он… О‑он! Сбросил меня!» — пронзила мысль.

Дыхание свело. Эти удушающие спазмы, которых не было с самого детства, стянули шею, перекрывая кислород. Мир перевернулся, стал тусклым и погас совсем.

Только на краю сознания я почувствовала руки Ловца.

Голос… Он доносился откуда‑то издалека, становился всё ближе и громче:

— Ив, девочка! Дыши. Слышишь?

Я пыталась открыть потяжелевшие веки. Через рассеянную дымку увидела расплывчатое лицо Баркли. Он гладил меня по волосам, по щекам. Что‑то говорил, но смысла сказанного я не понимала. Я лежала безвольным существом и чувствовала, как по лицу катятся обжигающие слёзы.

Ловец сидел на полу, откинувшись спиной о стену. Его волосы взмокли, лицо было бледным. Я подняла голову, но он мягко опустил её обратно — на свои колени.

Время замерло. Мы молча оставались неподвижными.

Он вновь провёл рукой по моим волосам, словно стараясь успокоить, и я услышала его охрипший полушёпот:

— Ива, не бойся меня. Я не причиню тебе вреда. Если бы тогда на Башне увидел, что ты девушка, поверь, ничего бы этого не случилось. На протяжении столетий Стражами становились только мужчины. Это закон.

Он сделал небольшую паузу. На кухне вновь повисла тишина, а мне не хотелось больше задавать вопросы. Но он продолжил:

— Страж — это прежде всего защитник на службе Небесного. Он облачается в доспехи, чтобы вступить в борьбу за правое дело, за Создателя и его мир. А война — это участь мужчин, там нет места женщинам. Но Компас почему‑то указал на тебя. Вся контора сидит в архивах, в старинных библиотеках — в надежде найти хоть маленькую зацепку. И ответить на вопрос: «Почему ты?»

Ива, смирись с тем, что у тебя есть крылья, но пока не ясно — Страж ты или нет. При падении у тебя раскрылось только одно. Я спасал тебя из последних сил и боялся, что не успею…

Его лицо исказилось тяжёлой мукой — возможно, мне это показалось.

— Нам нужно будет провести инициацию повторно — через месяц, может, два.

«Небесный! Что за чушь несёт этот человек? — металось в голове. — Какие крылья? Какие Стражи? Хотя… с такой высоты сложно спастись… правда?»

Я запуталась. Ужасно запуталась.

— А если я не захочу? Не захочу быть непонятно кем. Могу я остаться прежней?

— Не получится, Ив. По мнению Варда, ты и я можем погибнуть. Это первый незаконченный обряд в нашем ордене. Никто не хочет рисковать. Инициацию нужно завершить, а дальше посмотрим, как с этим жить. Вдруг ты не Страж, и Компас выбрал тебя для чего‑то другого.

Я хотела возразить, но что я могла ему ответить? Мне было страшно — и такое чувство, будто все меня предали.

Он осторожно поднялся, подхватил меня на руки и отнёс в комнату. Сопротивляться не было сил.

Этот странный эйр Баркли второй вечер укладывал меня в постель.

Он ушёл. Я неуверенно встала, слегка покачиваясь — приступ лёгочной лихорадки не прошёл бесследно. Отыскала в своих вещах ночную сорочку на тонких бретельках, переоделась и только тогда легла спать.

В эту ночь мне снился странный сон…

Красивая песня звучала незнакомыми словами. Я парила в небесах и утопала в блаженстве. Искрящиеся лучи света оплетали моё тело ярким коконом. Рядом со мной летел огненный шарик. Хотелось дотянуться до него рукой, но он каждый раз ускользал.

Счастливая, я оглянулась назад — и заледенела от ужаса. Стремительным вихрем ко мне мчалась тьма. Длинные щупальца касались моих ног. Ещё мгновение — и взбитый сгусток мрака проглотил бы меня полностью, если бы не огненный шарик. Он, словно светляк, крутился вокруг, затем набрал скорость и врезался в самую густоту беспросветной тьмы — и пропал.

Боль утраты разрывала мою душу на части. Я истошно кричала и падала…

Подпрыгнула на кровати, задыхаясь. Тело горело. Нестерпимо хотелось бежать.

Я покинула комнату, не оглядываясь. Вновь оранжерея — я среди сухих веток и листьев. Лёгкий сквозняк приятно остужал тело. Нужно успокоиться, но я не могла: в моих венах тёк жидкий огонь и выжигал всё внутри.

Звук рвущейся ткани заставил меня обернуться. Кусок моей сорочки висел на каком‑то засохшем кусте — подол разорван до самого бедра.

«Вот же тьма тьмущая!» — вырвалось у меня.

Пригляделась повнимательнее. На ветке сухостоя, где остался обрывок шёлка, появились маленькие зелёные листочки. Это же тот самый цветок, на который я случайно вылила воду!

«А что, если?..» — мысль отозвалась внутри жгучим азартом.

Я побежала по оранжерее, прощупывая стены, укутанные переплетением иссушенных извилистых ветвей. Заглянула в самые потаённые углы.

Наконец‑то! Нашла‑а‑а!

Старый ржавый вентиль отыскался за одним из цветочных горшков с надписью «Жарлин». Из горшка торчали сухие прутья — видимо, то, что осталось от Жарлин.

Вентиль, своим видом напоминавший шестилистный сухоцвет, никак не желал откручиваться. Внутренний огонь вперемешку со злостью распалял меня всё сильнее.

Ещё одна попытка.

Я не стала ничего откручивать — всю силу вложила в последний удар.

Слетев с резьбы, вентиль ударился о каменный пол металлическим звоном. Медные трубы системы орошения затряслись, загудели от поступающей в них воды — словно пробуждалось древнее чудовище…

Живительная влага не заставила себя долго ждать и хлынула сверху мелкими ледяными брызгами из крутящихся вертушек.

Я вся промокла — как под проливным дождём шестого месяца. Сорочка приятно холодила разгорячённое тело. Но жар не отступал.

Замешкался на несколько минут. Замок, как назло, не хотел закрываться. На миг развернулся — и застыл.

На ступеньках стояла Ива. С её растрёпанных волос свисала паутина, пыль пятнами расползалась по одежде, а в невероятно зелёных глазах застыло ожидание.

«Небесный! Как можно быть такой — одновременно милой и нелепой? Зачем тебе чердак, дурёха любопытная? — мысленно усмехнулся я. — Надеюсь, Грызь Летучая укусила за мягкое место, чтобы не лазила куда не следует. Большая удача, что прогнившие доски выдержали тощую девчонку, и она никуда не провалилась».

Вовремя приехал.

Почему‑то захотелось улыбнуться — то ли от её смешного вида, то ли оттого, что встречала. Но наваждение быстро закончилось. Паршивая мысль заскребла острым когтем. Стало больно.

Вспомнилась та, из прошлой жизни. От которой взлетал, разбивался оземь. Та, которая должна была ждать, но… не умела.

«Не заладилось в жизни со встречами», — горько подумал я.

Возвращаясь из «Гордости» — так громко звучало название лицея для детей высшей аристократии — на летние каникулы, а затем из лётной академии, меня встречали как наследника древнего рода. Со всеми почестями, титулами и зваными ужинами, на которых я всегда был «хорошим мальчиком». Истинным представителем своего семейства — безупречным, идеальным.

Моя матушка, образцовая для отца и соседей, не смела проявлять эмоции, не соответствующие её положению в обществе. Папеньку волновали только мои успехи и достижения, которыми он гордился в закрытом клубе для таких же снобов, как и он.