Я не помнил тёплых материнских объятий и отцовских одобрительных похлопываний по плечу. Чувствовал себя картиной на выставке: все смотрели и радостно кивали.

«Семья»… Сколько смыслов за таким обычным словом. Для других — нечто ценное и настоящее. Для меня — красивая видимость, пустая оболочка.

Накрыло щемящей тоской: по‑простому никто не встречал и не ждал. По‑настоящему не скучали, не любили.

Ива стояла, казалось, даже светилась. Мне вдруг захотелось, чтобы она лёгким движением коснулась моего лица, провела по щеке — а я от такой безобидной ласки закрыл бы глаза, упиваясь нежностью.

Внезапно она качнулась и подбежала ко мне, схватила саквояж за ручку. Сам от себя не ожидал, как перехватил её ладонь и сжал холодные пальцы. Отпускать не хотелось.

«Смерч бушующий! — пронеслось в голове. — Да я словно бродячий пёс, истосковавшийся по теплу и заботе…»

Ох, девочка‑Стужа, зачем ты появилась в моей жизни? Зачем возрождаешь то, что я столько времени назад старательно хоронил? Хоронил в беспробудных пьянках, в объятиях продажных женщин. Закапывал всё глубже и глубже остатки своей любви, чести, верности. Глубоко запрятал в недрах памяти все эти красивые слова и возвышенные фразы благородного эйра. Они — для дураков и таких сентиментальных болванов, как я.

Она робко меня изучала, с осторожностью вглядывалась в мои черты. А мне… дико нравилось.

Дурманом проникала в кровь, рождая ложную эйфорию. С циничной ухмылкой произнёс, прерывая помешательство:

— Понравился?

Она смутилась, опустила глаза. И… зарождающийся свет ушёл из моей души, уступая место так долго жившему в ней мраку.

Потянула на себя раздолбанный временем баул, но я не дал — держал крепко.

Её близость трепетно волновала и одновременно вызывала необоснованное раздражение. Откуда‑то появилось желание крушить стены и пинать балясины.

Сбежал — подальше от неё. В свою бывшую комнату. Бросил саквояж возле кровати, закрыл глаза, чтобы перевести дух и успокоиться. Не получилось.

Так мало прошло времени, а пространство вокруг напиталось тонким, еле уловимым ароматом морозного утра и земляники. Помятая подушка у изголовья отчаянно манила вдохнуть запах её волос.

«Стоп», — чёткий приказ самому себе. — «Хватит пускать слюни по хорошеньким девицам. Мы в этом доме по другим причинам».

Вернулся. Схватил сетки с купленными продуктами и не удержался от колкости:

— Ивана, пойдёмте на кухню. Вы же… хм… неплохо готовите.

В кулинарных делах я не знаток, но действия Ивы завораживали. Она с ловкостью кухарки обращалась с добытым провиантом.

Девчонка Стужева нравилась всё больше и больше своей простотой и наивностью.

Стоял рядом и любовался движениями этой маленькой женщины.

«Скорей бы от неё избавиться. Не привыкать!» — мысленно одёрнул себя я.

Окорок так и норовил выскользнуть из тонких пальцев Ивы. Девчонка нервничала: руки предательски дрожали, щёки наливались красным. Она то и дело сдувала чёлку с лица. Смешная.

Я не мог долго смотреть на эти мучения — осторожно взял нож из её рук и встал рядом.

Ужинали в тишине, пока Ива всё не испортила:

— Так что там с инициацией?

Стало тошно. Оттого, что вся эта игра в идеальную жизнь через мгновение исчезнет — и девочка‑Стужа возненавидит меня навсегда. Нет смысла уворачиваться и тянуть время. Сейчас — значит сейчас.

На одном дыхании, без пауз, поведал о Ловцах и о том, как становятся Стражами.

Звон упавшей вилки прервал мой рассказ.

Стеклянными ледышками смотрела на меня в упор. В глазах цвета травы появился страх и смятение. Вдруг содрогнулась. Череда коротких удушающих спазмов пробежалась по её хрупкому телу, перекрывая жизненные потоки.

Одним движением перепрыгнул через стол и поймал падающую Иву на ходу.

«Тьма беспросветная! Она умирала…» — пронеслось в голове.

С девчонкой на руках оказался возле шкафа. Достал нужную склянку.

Я сразу распознал признаки лёгочной болезни, от которой страдал мой дед. Все служащие в доме знали, в каких углах находились спасительные пузырьки с дыхательным порошком.

Распылил лекарство возле бледного лица. С трудом сделала глубокий вдох и зашлась кашлем. На щеках появился лёгкий румянец.

«Хвала Небесному! Жить будет», — выдохнул я с облегчением.

Ещё немного — и она сведёт меня с ума… во всех смыслах.

Сердце колотилось так, что отзывалось стуком в ушах. Уселся на пол, удерживая её голову на коленях. Гладил по шелковистым волосам, к которым мечтал прикоснуться всё это время. Трогал холодные щёки, говорил что‑то невнятное — лишь бы пришла в себя.

От осознания ужаса возможной потери у меня свело дыхание, а сердце отозвалось острой болью.

«Что, если бы я не нашёл порошок?.. Что, если бы?..» — мысли метались в голове, но я резко оборвал их: «Во тьму подобные размышления!»

Наконец Ива очнулась. Медленно открыла глаза, из которых прозрачными ручейками катились слёзы. Она всматривалась в моё лицо, будто видела впервые.

Мир словно специально остановился для нас. Мы замерли, как вырезанная из старого журнала фотография влюблённой парочки, прикреплённая к стене гвоздиком.

За эти два дня я превысил запас трогательных речей по отношению к одной девушке, свалившейся ко мне в руки — причём в прямом смысле. Сил не осталось что‑то говорить, но мне пришлось рассказать о расследовании, о том, что нам придётся побыть вместе, даже если ей совсем не по душе.

Она молчала.

«Хватит на сегодня испытаний, — подумал я и, подхватив Иву на руки, отнёс в комнату. — Так и буду каждый вечер укладывать её в постель?»

В эту ночь я спал маетно. Снились несвязные обрывки, из которых временами выныривал и погружался обратно. Лихорадило от холода — даже одеяло из пуха горного длинношерста не спасало от пронизывающего озноба.

Проснулся. Первые блики светила окрасили комнату в розовый цвет, а тело скрутила болезненная судорога. Отборная ругань досталась моей подушке, но легче не становилось.

Потянулся к связнику и набрал Варда. Надеюсь, он не проклянёт меня за ранний звонок.

— Светлого утра, Горди… — не успел договорить, как по дому прошлась вибрация, а стены затрясло так, что могли обрушиться в любой момент. — Какого?.. — Только и успел отскочить в сторону: ваза из крелийского фарфора пролетела мимо, чудом не расколотив голову.

Гудящие, устрашающие звуки доносились откуда‑то издалека.

«Что?.. Оранжерея?..» — мелькнуло в голове.

Я сорвался с места, собирая остатки сил. Вард что‑то орал в связник, но смысл слов до меня не доходил. Бежал что есть мочи.

Отчётливый шум воды становился всё ближе и громче.

Безжизненная оранжерея утопала под проливными струями из старинной, прогнившей до дыр системы орошения. Размытые водой серый пол, серые стены, серые витые стебли создавали мрачный фон для тонкой женской фигуры в белоснежной сорочке.

Ива стояла вся мокрая и смотрела на меня сиянием турмалиновых глаз сквозь нити искусственного дождя. Капли воды стекали с лица на изящный разлёт тонких ключиц. Влажная ткань неприлично скрывала небольшую девичью грудь, а разорванный подол соблазнительно открывал бедро стройной ноги.

Она была невинной и одновременно… порочной. Невероятная — как мираж, как потерянная богиня этого заброшенного сада. Она возрождала свой мир и воскресала заново.

Я замер со связником возле уха, словно ударенный по голове, и обтекал под струями холодной воды. Но это длилось недолго.

Судорога болезненно скрутила тело пополам. От моего стона раненого зверя Вард вспомнил все ругательства мира, отчего я немного пришёл в себя. Очередной приступ вновь заставил орать в трубку связника:

— Не‑е‑ет! Не читал это долбанное письмо… Что?.. Да‑а‑а… Она рядом.

Лицо Ивы исказилось от страха — за меня? Девчонка ринулась ко мне, но на полпути тонкое тело выгнуло дугой, и она закричала. Упала на колени, подставляя лицо холодным потокам, жадно ловила губами капли воды в надежде потушить внутренний огонь.