Проехал несколько кварталов до ближайшего рынка. Её фраза — «Купите продукты…» — брошенная вслед, вертелась в голове. Кто бы мог подумать, что я, потомственный аристократ, помчусь выполнять просьбу никому не известной девчонки. А впрочем, мне даже понравилось.

На рынках и в товарных рядах я всегда был исключительно по работе, но никогда — по собственным нуждам. В нашей семье запасами занималась высокая и худосочная экономка Дора и ходившая у неё в помощницах полная её противоположность — пухлощёкая Рут. Я понятия не имел, где и как закупался семейный провиант.

Жизнь с Райлин ознаменовалась жизнью напоказ. Ужины домой нам доставляли исключительно из дорогих ресторанов — и исключительно «высокую кухню». Все эйри хотели быть как Райлин, есть то, что ест Райлин. Её наряды обсуждались в утренних газетах, а понравившееся блюдо из очередного ресторана выходило в рейтинг самых продаваемых.

После неё жизнь стала проще — в ней не осталось места фальшивым чувствам и отвратительно высокомерной роскоши. Меня вполне устраивали недорогие закусочные с простой и вкусной едой.

Райлин не готовила никогда. Тихие семейные вечера только для нас двоих не были нашей историей. В отличие от моей матушки с её фирменным пастушьим пирогом на семейных праздниках — по поводу которого она получала так любимую ей похвалу и такую же порцию шуток.

Для Райлин это было ниже её достоинства. Молодая звезда высшей аристократии, зацикленная на своём статусе, всегда желала быть в центре всеобщего внимания и поклонения. Она брезгливо относилась к тем, кто ниже по происхождению.

«Как же по юношеской глупости этого не углядел?..» — мелькнула мысль. Безгранично наполненный первой любовью, я восхищался солнцем, не замечая ржавых пятен. Одна мысль будет терзать меня позже: «Как она смогла выучиться на лекаря?» Ведь главный девиз, выбитый на щите лекарского факультета, — «Жизнь во спасение!».

Откуда ни возьмись на дорогу выскочил мальчишка‑сорванец. Резкий скрип тормозов спугнул непрошеные воспоминания, а пацан стоял на другой стороне дороги и строил мне смешные рожицы. «Ох, не мешало бы проучить этого шутника, но не было времени», — подумал я.

День подходил к концу, и торговый люд уже расходился. Некоторые закрывали лавки, а некоторые — на опустевших самоходных телегах — разъезжались по ближайшим селениям, чтобы завтра с самым рассветом вернуться вновь.

Одну такую телегу я успел поймать. Хозяин уже заканчивал складывать ящики с оставшимся товаром. Он с лёгкостью откликнулся на просьбу продать немного зелени, овощей и кусок копчёного окорока. Но от моего внимания не укрылась усталость, проступающая сквозь добродушную улыбку тяжело работающего человека.

Два дела закончил. Осталось ещё одно.

Город я знал хорошо. Нет… я знал его отлично. Если кто‑нибудь предложил мне составить карту расположения домов и пересечений, я с лёгкой руки нарисовал бы её с закрытыми глазами. Может, оттого, что нас в академии учили ориентироваться на местности? Как говорится, «бывших летателей не существует. Они, как птицы с запечатлёнными картами в голове, всегда знали, куда лететь и куда возвращаться». А может, оттого, что в моменты отчаяния мой моторон исколесил все улицы — от фешенебельно дорогих до непристойно злачных.

Восходящая улица на пересечении с Третьей Береговой линией оказалась тупиковой. Попасть на неё можно было через сквозные арки прилегающих домов.

Пятый дом был одним из десяти, находившихся под патронажем императорской семьи. В них из пансионов определяли лучших учеников, которые могли принести пользу короне. Остальные отправлялись в селения малые и далёкие — помогать вести канцелярию управляющим эйрам и эйри, которым не посчастливилось зацепиться в центральных ведомствах и конторах.

Пансионеры жёстко конкурировали между собой, каждый по‑своему отстаивал место в жизни.

Вспомнил Ивану… Как эта хрупкая девушка с вечно трепещущими от страха глазами смогла оказаться в первой линейке претендентов остаться в столице?

Рядом с дверью «двадцать пять» помутнённым золотом красовалась звезда. Расходящиеся в стороны острые клинья лучей заключали в центре кнопку дверного звонка. Мягкая мелодичная трель оповестила о моём присутствии.

С первого раза никто не открыл. Нажал повторно.

Ключ замка клацнул металлическим звуком — я переступил порог нужной мне комнаты. Впереди показалась спина высокой девушки. «Это, наверное, и есть Тайра», — подумал я. Она носила модную короткую стрижку, которая в последнее время стала такой популярной среди молодых эйри Димерстоуна.

Я устремился за ней, разглядывая изящную линию длинной шеи. Незнакомая девушка так и не обернулась ко мне, словно знала, что позади неё идёт старый приятель или тот, кого она ждала именно сейчас. Мы прошли прихожую, когда я услышал фразу, слегка охрипшим голосом, видимо, обращённую ко мне:

— Я вызывала вас два дня назад. С тех пор кран в купальной стал течь сильнее.

Она довела меня до нужной двери и развернулась ко мне лицом.

«Ого! Там все в этом пансионе такие… красивые?» — невольно подумал я.

Длинная чёлка спадала на левую часть лица, но я разглядел: заострённый аккуратный нос, небольшие красиво изогнутые губы, напоминающие форму сердца, и заплаканные, с поволокой глаза цвета горчичного мёда.

— Мне нужен саквояж с вещами Иваны Стужевой, — произнёс я сразу, без предисловий и вежливых выпадов со взаимными представлениями.

— Что‑о? — встревоженно прошептала Тайра, и на её глазах навернулись слёзы.

В комнате что‑то упало — и мне навстречу выскочил парень со взъерошенными смоляными волосами.

«Забавно. У девчонки Стужевой есть воздыхатель», — эта мысль меня отчего‑то повеселила.

Время в моей памяти совершило скачок в первые академические годы. Когда мы, совсем юные эйры, строили из себя героев, готовые вечно служить своим возлюбленным эйри и отстаивать их честь в поединках — даже если кто‑нибудь осмеливался дышать с ними одним воздухом. Пантеон наших богинь был изменчив: одних низвергали, а других возносили на самый верх пьедестала с клятвами о бесконечной любви и верности.

М‑да, молодость ветрена и безрассудна — этим и прекрасна.

— Где она? — сдерживал себя крепкий юнец, чтобы не перейти на крик.

— С ней всё в порядке. Жива и здорова.

Кареглазка захлюпала носом и плюхнулась на стоящее рядом кресло, закрывая ладонями лицо:

— Мы не знали, куда она могла пойти. В этом городе у неё никого нет. От этого в голову лезли самые ужасные мысли. В отделе служителей безопасности сказали ждать три дня — только тогда они смогут начать большие поиски. — Она убрала руки от лица и посмотрела на меня пристально припухшими глазами. — Скажите, где она? С ней всё в порядке? Я не знаю, кто вы такой, но мне нужно её увидеть.

Я не успел ответить, как услышал:

— Как вас там по имени? — сквозь зубы процедил побелевший от злости голубоглазый обожатель некоторой хрупкой блондинки, живущей сейчас в моём доме.

— Поаккуратней в обращении к более старшим по возрасту, — про статус я промолчал. Что ни говори, а аристократическое воспитание бесследно не исчезает. — Эйр Элай Баркли, к вашим услугам. Служитель сыска по особо важным делам, контора Гордиана Варда.

Так Ловцы официально значились для всех, кто не обладал доступом к секретной информации.

Он хищно сузил глаза, словно хотел прожечь документ, который я предоставил в подтверждении своих слов.

— Винсент Колдрей, друг Иваны, — руку мне не протянул, да я особо и не настаивал. — Что случилось с Ивой, если вы здесь?

«Какой проницательный молодой человек», — подумал я.

— У меня нет полномочий разглашать тайну следствия, — перешёл на сухой официальный тон. Мне хотелось поскорее закончить это представление и в кои‑то веки вернуться домой.

Его дыхание участилось. Скомканный край рубахи, зажатый в кулаках, указывал на то, что Колдрей на пределе. Но меня это мало волновало.

— Могу сказать одно: ей ничего не угрожает, она в безопасности. — Хотелось самому верить в то, что говорю, но я пытался убедить в этом измотанного злого парня и разбитую переживанием девушку.