— В прошлом году за ней увязались двое. Немного досаждали. У них был один и тот же приметный рисунок. Он пришлёт фото. У того парня, которого арестовали за поджог, тоже была татуировка на руке. Хочешь поспорить, что та же самая?

Он наклонился и погладил Рипли, которая не отходила от него с тех пор, как позвонил Гас, — видела, что Джуд на взводе.

Тошнота подступила к горлу. Они искали меня? Или просто пытались посеять панику?

— Похоже на то, — вздохнула я. — Но какого чёрта… Они всерьёз думают, что могут кататься по округе и запугивать людей?

Он усмехнулся.

— Похоже, да. Хотя испугать Хлою — задачка не из лёгких.

— Прости.

Я зажмурилась, сдерживая подступившие слёзы. У Хлои и Гаса ребёнок. У этих людей — своя жизнь, свои семьи, и всё это летит к чертям из-за меня.

— Мне нужен этот телефон, Джуд. — По щеке скатилась слеза. — Я должна его найти. И понять, что они затевают.

— Они сейчас на свободе, и это значит, что искать его сегодня слишком опасно. Но завтра утром — собираемся, едем и не останавливаемся, пока не найдём. Эти ублюдки угрожают моей семье. Мы их прижмём.

Решимость в его глазах сбила у меня дыхание. Раньше я видела этот огонь всего один раз — когда он был у меня между ног. Оказалось, что за этим тихим, добродушным лесорубом скрывается настоящий пламень.

Мила

Горячий лесоруб: Слышал, как ты сегодня утром пела в душе.

Беда: Боже. Как стыдно.

Горячий лесоруб: Не стоит. Я рад, что ты чувствуешь себя лучше.

Беда: Чувствовала бы себя ещё лучше, если бы могла съесть Pop-Tart. И, может, немного Swedish Fish?

Горячий лесоруб: В холодильнике — пудинг с чиа, в кладовке — банановые чипсы.

Беда: Меня оскорбляет сам факт, что ты думаешь, будто я знаю, что такое пудинг с чиа.

Горячий лесоруб: Оскорбляет?

Беда: Хорошего дня, сэр.

Джуд

— Я начинаю сомневаться в этой затее, — пробормотал я, оглядывая безлюдный лес в поисках хоть чего-то подозрительного. Вчера это казалось отличной идеей, но после того, как байкеры появились у офиса, я передумал. Мне хотелось запереть Милу у себя дома и не выпускать на улицу.

— Семь утра. Мы единственные живые существа, не то что в лесу — вообще на ногах, — отозвалась она, бодро взбираясь по тропинке от парковки.

— Но эти типы...

— Сейчас отсыпаются после вчерашней попойки, — оборвала она. — Это наш лучший шанс.

Она натянула серую вязаную шапку поглубже, заправив волосы внутрь. В сочетании с солнцезащитными очками выглядела почти неузнаваемо. Полевая куртка Racine, которую я вытащил для неё из шкафа, превращала её в обычную туристку, гуляющую по лесу с моим псом и со мной.

Но я никак не мог избавиться от тревоги. От ощущения, что мы в опасности.

Хотя раны уже начали заживать, до полного восстановления ей было далеко. Уилла настояла, чтобы она пока носила слинг, и только вчера она закончила курс антибиотиков.

Наверняка ей сейчас страшно.

Это всё должно было закончиться. Всё это разрушило жизни каждого из моих братьев. Мы уже никогда не станем прежними после того, как отец попал в тюрьму. А Мила? Сможет ли она когда-нибудь вернуться к своей прошлой жизни — после того, как её брата чуть не убили?

Я сверился с картой на телефоне, пока мы шли по тропе в сторону более густой чащи. Мы потратили немало времени на то, чтобы составить план поиска и восстановить её маршрут. От парковки предстояло пройти пару километров до границы зоны. Мы пили кофе из термоса и молчали, пока Рипли перескакивала через корни и обнюхивала каждый второй ствол.

— Лес напоминает мне о Хьюго, — сказала Мила, подняв взгляд к серому небу. — Он у нас любитель природы. Биолог. Абсолютный идеалист. Верит, что бизнес и окружающая среда могут сосуществовать. Что мы можем защитить животных и растения, если подойдём к этому с умом.

Я хмыкнул, соглашаясь.

Она усмехнулась, без капли веселья.

— Столько надежды, столько веры в добро, а в итоге его почти до смерти избили прямо у твоего офиса.

— Мне очень жаль, — сказал я, и в груди защемило. Для нас тогда это был тяжёлый день. Но даже представить не могу, что она почувствовала, получив те новости. — Лайла, невеста моего брата, нашла его во время пробежки. Вызвала скорую и делала ему массаж сердца.

Она кивнула и подняла воротник повыше.

— Я читала все полицейские отчёты. Однажды хочу поблагодарить её лично.

Мы шли, выпуская изо рта облачка пара. Настоящий осенний день в Мэне. Сейчас холодно, но к обеду выглянет солнце, воздух немного прогреется, и мы сможем снять куртки. А к вечеру опять станет зябко, и всё вернётся на круги своя.

— Он всегда был тихим, добрым. Родился недоношенным. Мне тогда было пять, и я помню, как смотрела на него в прозрачной колыбельке в больнице — такой крошечный, беззащитный. Тогда я поклялась, что всегда буду его защищать.

— Он взрослый, но для меня он всегда будет младшим братом. Мы всегда были рядом. Оба немного ботаны. Он — любитель природы, обожал науку, а я зачитывалась Шерлоком Холмсом.

В её лице смешались радость и боль, и это было до слёз.

— Он обожал свою работу, — продолжила она, упрямо шагая вперёд. — Обожал защищать лес и его обитателей. Каждый раз, когда я прихожу сюда, чувствую умиротворение. Всегда чувствовала. Но теперь в этом покое есть злость. Потому что тот, кто научил меня замирать и слушать природу, кто любил всё это больше всех, сейчас лежит в палате, подключённый к аппаратам.

Мне хотелось обнять её.

— Что говорят врачи?

Она пнула камешек, и тот юркнул в заросли.

— Прогноз так себе. Кома — штука странная. Бывает, длится день-два. А бывает — месяцами. Но мозг работает. В какие-то дни — особенно активно. Так что шанс есть. Сейчас всё зависит от времени.

Я почесал затылок, не зная, что сказать.

— Мне жаль.

— Он вернётся. Я в это верю. Просто не могу принять другой вариант. Он реагирует на внешние раздражители. Из Бостона приезжали специалисты. Сначала была гематома и отёк мозга, потом во время операции случился инсульт. Это осложнило ситуацию.

— Но врачи, похоже, хорошие?

Она пожала плечами.

— Терпимые. Я хотела перевезти его в Бостон. В Mass General отличный нейроотдел и лучшие врачи мира. Но с его шансами они не стали его принимать. Мама тоже не хочет, чтобы его перевозили. Она не может позволить себе переехать в Бостон, чтобы быть рядом каждый день. Так что... как есть.

— Это ужасно.

— Это медицина. — Она вскинула плечо. — Им подавай тех, кого можно вылечить и потом написать статью. А я плевать хотела на статистику. Хьюго — не как все. Он добрый, весёлый, светлый. Он проснётся. Вернёт себе жизнь.

Грусть звучала в её голосе, но любовь к брату сияла в каждом слове.

— Ты бы видел его в детстве. С какой сосредоточенностью он делал записи про жуков у нас во дворе. Сколько радости было, когда он рассказывал про миграции птиц или мох, предотвращающий эрозию почвы.

Её слова невольно навели меня на мысли о моих собственных братьях. У нас у всех были сложные отношения, но в основе — любовь и братство. Я годами переживал за Ноа, когда он выезжал на пожары. И были времена, когда Финн летал в миссии, и мы неделями не могли с ним связаться из-за режима секретности.

— Это была одна из причин, — тихо сказала она.

Я был так погружён в мысли, что упустил, о чём речь.

— Прости. Какая причина?

— Я видела статьи о пожаре у твоего брата и слышала, что у Соузы были проблемы с Коулом. Я подумала... — Она вздохнула, не отрывая взгляда от тропы. — Я подумала, что ты поймёшь, что это за страх и боль. И, возможно, захочешь помочь.