Я рассмеялся и придвинулся ближе, прижавшись к ней всем телом.

— Ладно, допустим, ты кинула их метафорически. Признай: ты смотрела на меня так жадно, что они, наверное, сгорели до конца моего выступления.

В подтверждение своих слов я сжал её попу.

Она тихо застонала, глаза потемнели, но не оторвались от моих.

Я не мог сейчас склонить её на эту стойку, но, чёрт возьми, как же хотел.

Я зарылся лицом в её шею, вдыхая её запах — мёд и лимон.

— Тебе не о чем волноваться.

Она обвила меня рукой за талию.

— Я знаю, что мы не обязаны быть друг с другом. — Вздох. — Я бы и не посмела просить. Мы оба хотим просто... чего-то лёгкого.

Живот скрутило. Она хотела лёгких отношений. А я? Я хотел многого. Даже сам не мог это толком сформулировать. Но точно знал — это было далеко не «просто».

Я отступил на шаг, положил руки ей на плечи, мягко, но твёрдо, создавая между нами пространство.

— Посмотри на меня.

Она подняла взгляд. В нём перемешались упрямство и ранимость — от этого у меня сжалось сердце.

— Пока ты спишь в моей постели, я даже смотреть на других не собираюсь.

Правда была в том, что, скорее всего, я вообще больше никогда не взгляну на другую. Даже когда она уйдёт. Но этого я говорить не стал.

— Не нужно.

— Ещё как нужно. Даже если бы между нами не было ничего физического — твоё спокойствие для меня на первом месте. И я тебе не какой-нибудь озабоченный жеребец, ради всего святого. Спокойно могу держать всё под контролем. Хотя ты ведь назвала меня... как там было? «Похотливей пары серых спортивных штанов»?

На её щеках вспыхнули два ярко-красных пятна.

— Несмотря на то, что ты там себе напридумывала, — продолжил я, — это не так. Я не собираюсь ни на кого смотреть и уж тем более ни с кем разговаривать. Просто сыграю, потусуюсь с братьями и невестками, выпью ровно одно пиво и сразу поеду домой. К тебе.

Она кивнула, всё ещё краснея, с опущенными глазами.

— А когда вернусь домой... — прорычал я, приподнимая её подбородок, — тогда ты получишь всё моё внимание.

Я наклонился и поцеловал её — грубо, жадно.

Она ответила мне, обхватив за шею, давая понять: она будет ждать.

Её ревность была чертовски возбуждающей. Абсолютно необоснованной, но оттого не менее горячей. Будто я вообще способен смотреть на других. Мила занимала все мои мысли наяву и немалую часть снов. Она просто не знала, что я с того момента, как выйду за дверь, начну отсчитывать минуты до того, как снова смогу быть рядом с ней.

Мила

Я была независимой, крутой женщиной, которая никогда не ждёт мужчину.

Кроме этого вечера.

В этот вечер я ждала мужчину.

Сначала я нервно мерила комнату шагами. Потом пошла перекусить. Но сколько водорослых чипсов и сырых миндалин может выдержать человек, прежде чем сдаться? Даже заесть эмоции в этом доме было невозможно.

В конце концов я снова села за работу — проверяла всё, что собрала, по два, по три раза, наводила порядок на стене с уликами или, как Джуд нежно называл её, «стене убийств».

Я не могла позволить себе упустить ни одной детали.

Но мысли всё равно ускользали к Джуду. Какие песни они играют? Много ли людей пришло?

И несмотря на все усилия отогнать это чувство, меня накрыло.

Зависть.

Я оставалась в стороне.

Столько времени я жила в этом одержимом пузыре, что забыла, каково это — просто выйти из дома и повеселиться. Послушать музыку, выпить холодного пива, расслабиться хоть на пару часов. Хотя, если честно, я и раньше этим особо не занималась. С самого детства я была целеустремлённой, сосредоточенной. Я никогда не позволяла ничему вставать на пути к целям.

Даже дружбе, отношениям, увлечениям, удовольствию.

Я села на диван, и всё навалилось разом. Придавило меня к подушкам. Рипли тут же оказалась рядом, уловив, что мне нужна собачья поддержка. И вдруг меня накрыло волной желания.

Это было не конкретное желание. Оно было огромное, неуклюжее, необъятное. Я хотела общения и ласки. Хотела секса. Хотела друзей, барбекю по выходным, походов в лес, вечеров в баре, где можно смотреть, как красавчик играет на гитаре.

Я упустила целую жизнь. Сначала потому что фанатично отдалась карьере, ставя журналистику выше собственного счастья. А теперь — потому что позволила себе целиком погрузиться в поиски тех, кто причинил зло Хьюго.

Неудивительно, что я так легко вжилась в роль вымышленной Эми. Мила изначально не была цельной личностью.

Я уже почти сорвалась в эмоциональную чёрную дыру, когда Рипли навострила уши и завиляла хвостом. Я тоже прислушалась и уловила слабый гул двигателя.

Как будто по команде, внутри меня вспыхнуло волнение.

Джуд вошёл в дом и выглядел даже привлекательнее, чем когда уходил. Это, наверное, какое-то особое свойство организма, которое стоило бы изучить в лаборатории.

— Скучала по мне, Беда? — Он поставил маленький усилитель на пол и прислонил гитару к стене.

Мозг подсказывал мне держать лицо. Но я была в том состоянии, когда притворяться просто невозможно.

— Да, — сказала я и пересекла комнату, влепив ему поцелуй прямо в губы. — Очень скучала.

Он посмотрел на меня с удивлением и радостью — идеальным сочетанием двух эмоций.

— Я тоже скучал. Мне было неловко, что я пошёл играть без тебя, поэтому я подумал, что можно устроить тебе мини-концерт прямо тут. Как тебе идея?

Я оторопела и энергично закивала, отступив на шаг.

— Дай мне минуту.

Через несколько минут он вернулся со стулом и одной из акустических гитар, что стояли в запасной комнате. Устроился у камина, одарив меня застенчивой улыбкой.

— Садись, — сказал он, опуская взгляд и тренькая струну, настраивая гитару.

Выглядел он так, что я едва не растаяла на месте. Он сидел на табурете, вытянув одну длинную ногу, закусив губу, поправляя лады.

Или, может, это были джинсы — светлые, изношенные, плотно облегающие его мускулистые бёдра. Или бордовая футболка, которая не скрывала ни одного сантиметра тела. Что бы это ни было, у меня закружилась голова, несмотря на поеденные килограммы миндаля.

— Хочешь что-нибудь конкретное? — Его глаза блестели, как в тот вечер, когда я впервые увидела его на сцене. Та же лёгкость, та же уверенность.

— Играй свои любимые.

Он кивнул, отбил ритм ногой и заиграл вступление к Blackbird от The Beatles. А когда открыл рот и запел... меня накрыла волна мурашек. Чёрт. Он ещё и пел.

Голос — тёмный, хрипловатый, дымный. Как у Джонни Кэша, только без сигарет. Я не могла оторваться, когда он закрыл глаза, и музыка полностью захватила его. Сильные пальцы скользили по гитаре, а красивые строчки заполняли воздух.

Мы были вдвоём, в гостиной, в доме где-то на севере штата Мэн. Но это не имело значения. Он мог бы петь в Мэдисон-сквер-гарден, и это всё равно не было бы сильнее, чем этот момент. Потому что он пел для меня.

Потом он плавно перешёл к Simon & Garfunkel, затем — к Нилу Янгу. А когда я уже была готова расплавиться в лужицу и испортить ему диван, он заиграл Your Body Is a Wonderland Джона Мейера, а потом внезапно превратил её в акустическую версию Baby Got Back.

Я залилась смехом. Он был не только талантливым, но и смешным. Всё время смотрел на меня и подмигивал.

Он сделал паузу, положил гитару на диван.

— Только воды попить.

Я вскочила, сердце стучало как сумасшедшее.

— Я принесу. Прости, что заставила тебя играть так долго.

Он покачал головой с полуулыбкой.

— Я кайфую. Тебе понравилось?

— Обожаю, — выпалила я и поспешила на кухню.

Мы посидели немного, пока он пил воду, а я пыталась успокоить своё тело, которое явно было не согласно на «просто послушать музыку».

Интересно, от вожделения можно умереть? Надо будет спросить у Виллы. Она врач, она знает.