Когда раздался ещё один выстрел, я поняла, что нужно уходить глубже. Пригнувшись, свернула влево и побежала, стараясь запутать след. Дойдя до просвета между деревьями, я опустилась на четвереньки и поползла — лишь бы остаться незамеченной. Боль в левом плече стала невыносимой.

Ветки царапали лицо, но ни они, ни рана на бедре не шли ни в какое сравнение с огнём, что пылал в руке. И всё равно я ползла. Хотя с каждым шагом начинала терять связь с реальностью.

Наконец я добралась до участка, где поваленные деревья лежали вперемешку. Я втиснулась между двумя стволами — огромными бурыми соснами. Они уже начинали гнить, но пока ещё давали укрытие.

Я натянула на себя хвою, листья, грязь — всё, что смогла — и прижалась как можно ниже, сосредоточившись на дыхании.

Меня трясло — от холода, от шока, не знаю — я зажмурилась и приказала себе лежать тихо и не двигаться. Болело всё, особенно бедро. Мокрые и гнилые листья, которыми я себя засыпала, впились в каждую рану — наверняка подхвачу инфекцию.

Каждое малейшее движение отзывалось адской болью в плече. Пальцы онемели, лишь изредка пронзая их короткие волны боли, будто разряды тока.

Я осторожно высвободила правую руку и дотянулась до груди — проверить, на месте ли телефон.

И когда нащупала только своё тело, а не твёрдую поверхность устройства — сердце ушло в пятки.

Сдерживая крик боли, я пошевелилась и заставила себя дотянуться до ворота футболки. Вытащила удостоверение и пачку наличных.

Но телефона не было.

Я села, рискуя, что меня обнаружат, и начала лихорадочно оглядывать землю вокруг, сердце грохотало в ушах. Я точно помнила — я засунула его в лифчик. Чёрт. Куда он делся?

Раздались крики, голоса отражались от деревьев, и сердце сжалось от ужаса. Я резко вдохнула и снова прижалась к земле, стараясь не впасть в панику.

Где мой телефон? Как он мог выпасть?

Наверное, он где-то рядом. Должно быть, вывалился, когда я накидывала на себя хвою и мусор. Нужно было затаиться и дождаться момента — потом я найду его, когда всё утихнет.

Другого варианта не было. В телефоне хранились все улики, которые я собирала.

Без него я не могла пойти в ФБР. Не могла уничтожить этих ублюдков. А значит — этот кошмар никогда не закончится.

Я закрыла глаза и выдохнула, и тогда до меня дошло: я совершенно, абсолютно одна.

Так я и лежала, укрытая холодной, влажной землёй, выстраивая план.

— Я не умру сегодня, — прошептала я, стиснув челюсть, чтобы не закричать от боли. И снова: — Я не умру сегодня.

Я повторяла это снова и снова, пока всё тело трясло от холода, зубы стучали, а мышцы горели от боли.

Спустя несколько часов — кажется, часов; без телефона или часов я совсем потеряла счёт времени — лес затих. Остались только шелест листьев и редкие птичьи крики. Ни моторов, ни выстрелов.

Когда я высунула голову из укрытия, небо уже темнело, а воздух стал холоднее. Я выбралась, морщась от боли, опираясь на здоровую руку. Земля успела немного обезболить всё тело — неподвижность тоже помогла. Но теперь, после стольких часов в одной позе, тело словно заклинило, и боль вернулась вдвойне. Мне бы показаться врачу, но сначала надо идти дальше.

Пользуясь остатками дневного света, я прочёсывала лесной пол возле своего укрытия, в поисках телефона. Шарила под каждым пнем, корнем, поднимала мокрые листья и землю.

Безрезультатно.

Я расширила зону поиска, пошла по своему прежнему следу. Телефон был в чёрном неприметном чехле — это было отлично для слежки, но, чёрт возьми, будь он розовым с блёстками, я бы уже нашла его в этом грёбаном лесу.

Когда небо стало совсем тёмным, меня начало трясти сильнее. Адреналин отступал, и боль нарастала — вставать было уже почти невозможно.

Я сосредоточилась на дыхании и медленно пошла вперёд, избегая тропинок, двигаясь к северному входу в парк. При этом всё внутри сжималось от того, куда мне теперь предстояло идти.

Я клялась себе, что не втяну его в это. Что позволю тихому, красивому музыканту спокойно жить своей жизнью. Он казался человеком, которому нужна тишина. И, Господи, сколько же ему уже досталось от собственной семьи.

У нас была всего одна ночь. Но даже этого хватило, чтобы я поняла: я сделаю всё, чтобы защитить его. Чтобы он и его близкие остались в стороне от этой бойни.

И я старалась. Держала его подальше. Но теперь у меня не было выбора. Вся его семья оказалась в самой гуще этой войны. В баре невозможно было не слышать слухов, и когда заговорили о пожаре, стало ясно — они в опасности.

Я пересекла шоссе 16 и пошла вдоль северной стороны, держась в тени деревьев. Сегодня было тихо, но стоило появиться машине, я ныряла за ствол ближайшего дерева.

С каждым днём напряжение росло, и эта идиллическая деревушка становилась всё менее безопасной.

А остановить это могла только я. Только я могла защитить жителей Лаввелла.

Мне оказалось куда труднее держаться от него подальше, чем я думала. Но я дала себе обещание: когда всё закончится, когда Хьюго поправится, я найду его.

С каждым днём становилось всё труднее соблюдать это обещание. Жизнь не была простой и аккуратной. Она была грязной и хаотичной.

И потому, не имея других вариантов, я свернула на уединённую горную дорогу, ведущую к его дому.

У меня была информация, которая могла ему помочь.

Пора было навестить мужчину, с которым у меня была всего одна ночь.

Джуд

Она стояла у меня в гостиной.

Эми.

Нет. Не Эми.

Мила.

Если это вообще её настоящее имя.

Голова шла кругом. Мой маленький дом был полон моих любопытных родственников, а Рипли стоял рядом со мной, настороженно следя за происходящим.

Волосы на затылке встали дыбом. Я не видел её больше года, и теперь, когда она стояла передо мной, пытаясь всё объяснить, единственное, о чём я мог думать, — это неприятности.

Сердце грохотало в ушах. Всё было плохо. Опасно.

Гас, стоявший неподалёку, бросил мне быстрый кивок. Это немного меня успокоило. Я всегда мог положиться на старшего брата, когда становилось по-настоящему тяжело. Мы с ним больше десяти лет вместе вели семейный лесопромышленный бизнес, и между нами давно выработалась своя система знаков.

Мы оба не любили лишних слов. Одного взгляда хватало, чтобы он понял, что мне нужно, и Гас сразу же собрал жену и дочку.

— Детям пора спать. Да и Джуду стоит немного побыть наедине, — сказал он.

Коул тоже подхватил волну — собрал бутылки из-под пива и тарелки, понёс на кухню.

Финн и Ноа сделали то же самое, убрав игрушки и упаковав своих детей. Мы проводили вечер пиццы — новое семейное традиционное развлечение.

Я полюбил эти вечера. Готовить для братьев и их семей.

Никогда не думал, что стану шеф-поваром-любителем пиццы, но меня затянуло. Бесконечные пробы, точные расчёты — всё это меня успокаивало. Я с упоением подбирал идеальное соотношение воды к муке, настраивал температуру в дровяной печи до совершенства.

Мне нужно было чем-то занимать руки. Растягивать, мять тесто — это было почти как медитация, оно заставляло меня притормозить.

Да и компания была не худшей. Я жил один, в домике на горе, только я и Рипли, и в большинстве случаев меня это вполне устраивало.

Но иногда было приятно оказаться в кругу семьи. Когда дом наполнялся смехом, болтовнёй, я вспоминал, что исцеление — возможно. Что несмотря на всё дерьмо, через которое провёл нас отец, мы выбрались. Что мы можем быть семьёй, несмотря на ложь, предательство и всё, что он с нами сделал.

Мы двигались вперёд, строили новые связи, растили детей, начинали всё заново. Хотя его преступления до сих пор висели над нами тенью. Год мы шли этим путём, пытались найти своё место.

И вот теперь — раненая женщина, стоящая в моей гостиной, говорит, что опасность не ушла.