Я уже год подавала по пятницам ей и её клубу по игре в бридж, и каждую неделю, как по расписанию, она умудрялась вставить какую-нибудь колкость. Была стервозной раньше — осталась и сейчас. И вообще, волосы у меня были чудесные, спасибо большое. Я просто вернулась к своему натуральному цвету, а стрижка была простой в уходе — как я и люблю.

Её патриархальные стандарты красоты — пусть катятся к чёрту. Иногда мне безумно хотелось сказать ей и всей этой компании ограниченных бабок, что именно они портят репутацию маленьким городам.

Но я была не из тех женщин. Желание угодить сидело во мне глубоко. Так что, вместо того чтобы высказать всё, что я думала, я похвалила шарф миссис Дюпон и направилась обратно на кухню, мысленно проклиная этот столик от Лавелла до Монреаля.

И напомнила себе, что мне повезло быть здесь. Я получала лучшие смены и лучшие столики, а работа была лёгкой и, по большому счёту, приятной. Бернис и Луи — мои двоюродные бабушка и дедушка, если уж по родственным связям — давали мне максимум часов, сколько могли. Но, по правде говоря, богато я не жила. Закусочная — не самая прибыльная точка, а чаевые в последнее время таяли на глазах.

Зато гибкий график позволял мне пару раз в неделю проводить бесплатные занятия по математике с детьми в местной библиотеке.

Правда, на этом тоже особо не заработаешь. В Тампе я брала пятьдесят долларов в час. Здесь — и двадцать уже перебор для большинства семей.

С такими темпами мне никогда не поступить в магистратуру.

Я покачала головой. Нет уж, я не собиралась туда возвращаться. Каждый день — это возможность для роста, и впереди меня ждали хорошие перемены.

Держась за этот лучик позитива, я направилась обратно на кухню за следующим заказом.

Солнце светило, дел было много, и я не могла позволить себе думать о Оуэне Эбере и его больших руках и добрых глазах. Нет. Ни за что.

Я была полна решимости вытеснить его из головы — и отлично с этим справлялась, пока в дверь не вошли четверо громил, привлекая к себе взгляды со всех сторон.

Прекрасно. Семейство Эберов прибыло.

Разнеся черничные панкейки отцу Рене, я схватила меню, жестом указала на единственную свободную кабинку в глубине зала и сняла кофейник с прилавка.

Семья Эберов была легендарной — буквально и фигурально — для такого городка, как Лавелл. Когда я была ребёнком, они были той самой семьёй. Богатые, успешные, талантливые во всём.

Но с тех пор как их отца арестовали за кучу ужасных преступлений, всё изменилось. Теперь местные пересуды касались совсем других вещей. Нет ничего, что маленький город любит больше, чем сначала возносить кого-то на пьедестал, а потом с наслаждением сбрасывать оттуда.

Для меня всё это было не в новинку. Моя семья всегда была лакомым кусочком для сплетен. Моя мама — подросток, ставшая матерью, трижды разведённая, и я — её дочка, бывшая королева красоты. Нас обсуждали, не особо стесняясь в выражениях.

Я с юных лет научилась не обращать внимания. Эберы, увы, не были настолько закалёнными. Видно было, что для них это тяжело.

Я давно научилась смеяться над сплетнями и даже получать удовольствие от того, как абсурдно они перекручиваются. Сейчас обо мне говорили по-новому: теперь я была злобной ведьмой, которая бросила беднягу Коула, хоккейную звезду городка, и разрушила его жизнь и карьеру одним махом. Удивительно, как в таких историях виноватой всегда оказывалась женщина. Он получал сочувствие и добрые слова, а я — злобные взгляды и шепотки за спиной.

Правда же была далека от этой сказки о нашем восьмилетнем, то затухающем, то возобновляющемся романе. Но, увы, правды Лавеллу было не нужно. Так что вот я — улыбаюсь, разношу кофе и собираю копеечные чаевые от старушек, которые ненавидят меня по умолчанию.

С ранних лет я усвоила: мир всегда винит женщину. В глазах жителей Лавелла я будто заманила в ловушку их обожаемого хоккеиста, а потом опустошила его до последнего цента. Для них я была бесстыжей охотницей за деньгами. Они не упускали случая поязвить о моих манерах, морали или каких-либо других качествах, которые, по их мнению, у меня отсутствовали. Всё, конечно же, списывалось на то, что я росла с юной матерью. Как будто я до сих пор та девочка, на которую смотрели свысока. На самом деле мне уже двадцать восемь, и мама сделала всё возможное, чтобы вырастить меня достойно. Но от такого клейма в маленьком городке не отмыться.

— Джентльмены, — сказала я с улыбкой, поднимая кофейник.

Финн, самый крупный и самый приветливый из всех, широко мне улыбнулся.

— Доброе утро, Лайла, — прогремел он, подвигая к краю стола свою кружку. В его огромной руке она выглядела как игрушка.

Гас и Джуд — оба более сдержанные — поздоровались спокойнее, но тоже по-доброму. Гас был старшим братом, лесорубом, и выглядел как классический лесной великан: густая борода, вечно в вязаной шапке, клетчатой рубашке, рабочих ботинках и одежде с логотипом Carhartt. Джуд, напротив, больше напоминал хипстера — с толстыми очками и ироничными футболками.

А Финн… Финн был особенным. Длинные волосы, борода и уверенность в себе, свойственная бывшему военному лётчику.

И, наконец, Оуэн. Его голубые глаза встретились с моими, и лёгкая улыбка на его губах тут же сжала мне желудок. На нём была одна из его безупречно выглаженных рубашек и джинсы. Хотя он был единственным гладковыбритым, семейное сходство было поразительным. У всех — синие глаза, чёткие челюсти, широкие плечи.

Но лучше всего в семье Эберов было то, что, несмотря на моё прошлое с их младшим братом, они продолжали относиться ко мне как к родной. И это была та доброта, которую я никогда не приму как должное.

— Как там Адель? — спросила я у Финна.

У него тут же загорелось лицо от гордости.

— Великолепно. Третий триместр — не самое удобное время, но она держится молодцом. Я пытаюсь уговорить её сбавить обороты. Она ведь не может ползать под грузовиками в момент родов, понимаешь?

Гас запрокинул голову и расхохотался.

— Удачи тебе в этом.

Адель была на несколько лет старше меня, и мы никогда особенно не общались, но даже я знала, что она прославилась своей жёсткостью. Вряд ли она позволила бы какому-нибудь мужчине указывать ей, что можно, а что нельзя.

Я осталась возле столика на пару минут — поболтать, как обычно, когда они заглядывали в закусочную. Они спросили, как дела у мамы — как всегда, с уважением, а Финн снова поблагодарил за помощь его дочери Мерри с дробями.

Каждый раз, когда я с ними общалась, всё казалось каким-то сюрреалистичным. Много лет назад я верила, что однажды сама стану частью семьи Эберов. Что когда Коул прорвётся в НХЛ, мы поженимся, нарожаем детей, и каждый год на Рождество будем приезжать в Лавелл с кучей подарков и историй о нашей счастливой, яркой жизни.

Вместо этого я вернулась домой, кое-как собрав диплом в свои двадцать с хвостиком, чтобы накопить на поступление в магистратуру и свежий старт в Нью-Йорке. С деньгами было туго, особенно потому, что я старалась помогать маме, а нью-йоркская аренда — это, как известно, отдельный вид пытки.

Вилла бы сказала, чтобы я провела чёткую границу и твёрдо дала понять, что слишком занята, чтобы помогать Эберам. Но у меня не было сил бороться со своей врождённой потребностью угождать. Не сегодня. К тому же, тридцать долларов в час — слишком хороший шанс, чтобы от него отказаться. Мне много сна не надо. Справлюсь.

Эберы всегда были добры ко мне. И если они сейчас переживают трудные времена, я хотя бы могу помочь. Я умею работать с бумагами и строить таблицы в Excel не хуже других.

Я принесла им завтрак — еды было столько, будто они собирались накормить десяток человек — и прошлась по залу, доливая кофе. Тут Финн махнул мне.

— Спасибо, что согласилась помочь Оуэну, — сказал он, чуть склонив голову. — Мы это ценим.

Гас и Джуд согласно кивнули.

Я усмехнулась и посмотрела на Оуэна. Когда наши взгляды встретились, по телу будто ток пробежал, а всё вокруг стало неясным и размытым.