У меня сразу сжался живот. Конечно, Оуэн — взрослый, зрелый мужчина. Разумеется, он хочет обсудить всё честно и открыто. В обычных обстоятельствах я бы сочла это невероятно сексуальным. Ответственность и честность — сильнейшие афродизиаки.

Но сейчас… сейчас мне хотелось сбежать и спрятаться от собственных чувств. Хотелось остаться в этом мыльном пузыре — в его домике, в его постели — и забыть, что у нас есть реальная жизнь за дверью.

Так что я поступила так, как поступила бы любая девушка на моём месте: устроила отвлекающий манёвр.

Я поцеловала его шею, потом спустилась к мочке уха и слегка прикусила её.

— Может, сначала кофе? — прошептала я. — А уж потом серьёзные разговоры.

Пока он ставил вариться кофе, я оделась в вчерашнюю одежду — как будто надевала доспехи, чтобы защититься от того, что он мог сказать. Мы стояли на кухне, молча потягивая кофе, пока мои мысли носились в голове, и я собирала в себе силы.

Я сама пришла сюда. Сделала шаг. Значит, теперь должна быть готова сказать всё честно и прямо.

— Я знаю, что ты хочешь объяснений, — сказала я, переминаясь с ноги на ногу и стараясь не дать тревоге поглотить меня. Моя обычная стратегия — улыбка и уход от темы — здесь не сработала бы.

Он поставил кружку на столешницу и тяжело вздохнул.

— Да. В Бостоне ты всё сказала предельно ясно. А сейчас… я просто не понимаю, что ты хочешь. Ты подаёшь противоречивые сигналы.

Да, я это заслужила.

Я подавила подступивший к горлу ком.

— Я сказала то, что чувствовала. Мне нужно было тебя увидеть — очень нужно. Ты видишь меня. А быть рядом с тобой — это счастье. Это безопасность. Я так старалась бороться с тем, что между нами. Старалась быть только коллегой. Только подругой.

Я опустила голову и уставилась в кружку, ища в кофейной гуще каплю смелости, чтобы не сдаться и не прижаться к нему, спрятавшись от всего.

— Но потом ты пришёл. Принёс дрова. Позаботился обо мне. Познакомился с моей мамой. И каждый день ты показываешь мне, какой ты добрый. Какой ты внимательный.

На его лице появилась медленная ухмылка.

— То есть ты хочешь сказать, что это всё моя вина?

Я скрестила руки на груди и фыркнула, нарочно игнорируя прекрасный вид его обнажённой груди. Ну как он смеет стоять здесь, в одних спортивках, и так на меня смотреть?

— Можешь надеть майку?

Он поднял бровь, и улыбка стала ещё шире.

— Зачем?

— Потому что я пытаюсь вести взрослый разговор, а ты мне не помогаешь.

Он скрестил руки — мышцы напряглись. Чёрт. Как будто мне не хватало этого зрительного удара.

— Ты прекрасно справляешься. Говори всё, что хочешь.

Я прошлась из кухни в гостиную, на мгновение задержавшись у окна с видом на горы. Нужно было собраться. Я справлюсь. Я должна справиться.

Честность. Уязвимость.

Но так хотелось всё повернуть иначе. Сказать то, что он хотел услышать. Спрятать весь свой бардак, не лезть вглубь.

Господи, расти — больно.

— Я хочу быть с тобой, — тихо сказала я. — Я больше не хочу с этим бороться. Но это не может длиться вечно. Я знаю, что когда всё закончится, будет больно. Но упустить то, что есть между нами сейчас — будет больнее.

Он преодолел расстояние между нами в три шага и положил ладони мне на плечи. Наклонив голову, он вгляделся в моё лицо, а в его глазах пылал огонь.

— Ты всё говоришь про конец… но ведь мы ещё даже не начали. А если просто попробовать? Просто посмотреть, что получится?

Я покачала головой, глаза защипало от слёз.

— А если просто взять то, что у нас есть, и прожить это по-настоящему? До того, как ты продашь бизнес и вернёшься в Бостон. До того, как я уеду учиться в Нью-Йорк. Сколько бы ни осталось — давай просто возьмём это время. И будем беречь его.

В ответ он наклонился и поцеловал меня в лоб.

Так легко было бы снова прижаться к нему и позволить ему сказать, что у нас всё получится, что мы можем быть навсегда. Но я уже не та, что стояла в стороне и отказывалась от мечты ради чужой.

Он обнял меня, прижав губы к макушке. Мы стояли так, плотно прижавшись друг к другу. Даже тишина в его объятиях была уютной.

— Хорошо, — прошептал он в мои волосы. — Я отдам тебе всё время, что у нас есть. Я уважаю твоё решение. Я хочу, чтобы ты поехала в Нью-Йорк. И когда придёт время, я отойду в сторону и буду болеть за тебя.

У меня сжался живот. Он говорил правильные слова… но внутри они отзывались не так, как должны.

Я посмотрела на него.

— Ты уверен?

— Да. Но… прежде чем я смогу отдаться этому полностью, мне нужно знать, что было между тобой и Коулом.

Я резко вдохнула, и внутри всё перекрутилось. Я знала, что этот вопрос рано или поздно возникнет. Между мной и его братом — долгая история. Конечно, ему нужна ясность. Но у меня едва хватало слов, чтобы объяснить это самой себе. Я по-прежнему оберегала Коула. И ту версию себя, которая боролась за эти отношения до последнего.

Какая-то часть моего сердца всегда будет любить Коула. Мы выросли вместе. Стали взрослыми вместе. Пусть эти взрослые оказались несовместимы и сделали друг друга несчастными, но мы прошли через многое — победы, провалы, потери… Всё — вместе.

Я устроилась на старом кожаном диване, поджала колени к груди, будто хотела защититься от того, что могло сейчас прозвучать. Оуэн подошёл, накинул мне на плечи плед, а потом сел рядом.

— Он мне не изменял, если ты об этом подумал, — сказала я первой.

Его глаза удивлённо распахнулись.

— Да… наверное, я и правда об этом думал. — Он провёл рукой по затылку. — Он такой же, как отец. Самовлюблённый и эгоистичный.

— Нет, Оуэн. — Я нахмурилась. — Ты ошибаешься. И сильно.

Он раздражённо выдохнул.

— Почему ты его защищаешь?

— Потому что кто-то должен. Не думай ни на секунду, что ему было легко. Да, у вас с ним совершенно разная жизнь. Но ты и сам знаешь, что тебе достался куда лучший вариант. — Я крепче обняла колени. — У тебя есть любящая мать и четверо братьев. А Коул… он был тем, кого никто не хотел.

— Чушь. Моя мама хотела его. Мы все приняли его.

Он сжал кулаки на бёдрах.

— И вообще, это не моя задача — лечить его травмы из детства. Он взрослый человек. Пусть идёт на терапию, как все нормальные.

— Ты прав. — Я кивнула. — Это его путь. И я надеюсь, что однажды он туда дойдёт. Я не прошу тебя простить его. Но прошу — прояви к нему хоть немного сочувствия.

Он уставился в пол, и я поняла, что могу продолжать.

— Не было измен. Не было большой ссоры. Он не сделал мне больно. Мы просто были несовместимы. У нас были разные ценности, и я постоянно чувствовала себя недостаточной. — Я облизнула губы и вздохнула. — Он не поддерживал моё желание получить образование и стыдился, что я работала официанткой, чтобы за него платить.

— В честной работе нет ничего постыдного. Но откуда моему брату, с его завышенным самомнением, об этом знать?

Я посмотрела на него строго.

— Прекрати. — Я дождалась, пока он встретится со мной взглядом. — Ты хотел правду — я её говорю. Перестань его унижать. В конце концов, мы просто хотели от жизни разного. Я должна была понять это раньше, но долгое время чувствовала, будто застряла и не могла уйти.

— Почему?

Я выцепила пальцами катышек с пледа и слабо улыбнулась.

— Потому что я его любила. И он нуждался во мне.

— Но твои потребности не менее важны.

— Легко сказать. Но когда ты всю жизнь живёшь ради чужих ожиданий и веришь, что твои желания не имеют значения — куда сложнее действительно в это поверить.

Оуэн наклонил голову. Молча. Но с пониманием.

— Мы держались друг за друга. Целых восемь лет. Мы были молоды, выброшенные в большой мир, и пытались не утонуть, одновременно спасая друг друга. Он гнался за мечтой стать профессиональным хоккеистом, а я — за мечтой выбраться из этого города и построить себе жизнь. И много лет мы просто переживали бурю вместе.