Ну, когда в Лавелле… Вздохнув, я сел на ступеньки крыльца и сменил обувь на вонючие старые ботинки младшего брата.
Мы пошли по тропинке вверх, бок о бок. И как бы я ни пытался бороться с этим, было трудно не залюбоваться окружающим пейзажем. Солнце уже клонилось к закату, и горы заиграли силуэтом, выделяясь на фоне мерцающего неба, а леса простирались до самого горизонта. За все эти годы я подзабыл, какая же дикая и прекрасная Мэн на самом деле. Я вырос среди этих лесов, носился по ним ребёнком — и всё равно, каждый раз дух захватывало.
— Мы вообще чем заниматься собираемся? — спросил я, догоняя Финна и его гигантские шаги.
— Тренировка, — усмехнулся он. — Не переживай. Ганьоны хороши, но Реми — профи, с ним не угнаться. Сейчас он в отъезде, но остальные всё равно регулярно надирают мне зад. Даже пацан.
Что это было? Какой-то деревенский бойцовский клуб? И плевать. Может, хороший удар в нос и вправду поможет мне прийти в себя. Хотя, честно говоря, не мог представить, как вообще кто-то способен надрать задницу Финну. Уже ради одного этого стоило прийти.
Тропинка свернула к большому амбару, вокруг которого возвышались аккуратные грядки с первыми тюльпанами.
Финн обошёл амбар и направился к большому сараю с распахнутыми дверями. Все стены внутри были уставлены топорами, колунами и бензопилами.
На приподнятой платформе перед сараем стояли в ряд пеньки.
А рядом — большая канистра с бензином.
И братья Ганьоны.
— Я привёл Оуэна, — сказал Финн, здороваясь с ними. — Вы же знаете Анри, Паскаля и Такера?
Я кивнул и подошёл, чтобы пожать каждому руку.
— Он вкалывает без остановки, так что я решил, что меньшее, что могу сделать — это дать ему шанс выпустить пар. — Он скинул с плеч рюкзак и дал Такеру кулачок.
Парень закинул подбородок, явно возомнив о себе черт знает что. Для худощавого мальчишки у него было чересчур много самоуверенности.
— Покажешь нам, на что способен, старикан? Мой отец побеждал на соревнованиях. Он и дяди всему меня учат.
Паскаль растрепал ему волосы, лицо его озарилось гордостью.
— Пацан и правда хорош.
— Мой дядя Реми в этом году установил мировой рекорд по скоростному лазанью! — выпалил Такер, выпятив грудь. — Но мама сказала, что мне нельзя пилой пользоваться до шестнадцати.
— Пилы переоценены, — заметил я. — Настоящий мужик пользуется топором.
Улыбка на лице парня стала ослепительной.
— У моего старшего брата получается создавать настоящие шедевры из дерева с помощью пилы, но для валки деревьев — топор лучше.
Паскаль кивнул, будто я сказал что-то дельное.
Но за всей моей бравадой внутри грызлось беспокойство. Я всё ещё не мог уложить в голове, каково это — стоять здесь, бок о бок с Ганьонами. У них было больше, чем достаточно причин нас ненавидеть. И даже если бы каждый из них взял топор и решил пойти в атаку, я бы не удивился. Наши семьи враждовали поколениями. А мой отец, этот ублюдок, был виновен в смерти их отца — человека, которого в городе любили и уважали.
Но вместо кулаков и топоров Анри просто махнул рукой, приглашая меня внутрь. В сарае всё было на своих местах, инструменты ухоженные, чистые.
Он снял с крюка тяжёлый колун и протянул мне.
— Предполагаю, ты знаешь, что с этим делать? — голос у него был хриплый, но уголки рта чуть дёрнулись под густой бородой.
Паскаль боднул его локтем.
— Может, сначала дать городскому мальчику топор для малышей, как у Голди?
— Глянь, кто заговорил, — фыркнул Финн. — Расскажи-ка нам ещё про свои итальянские лоферы, Паскаль. — Он обнял меня за шею. — Мой брат вырос в этих лесах, как и вы, дуболомы. Не подведёт фамилию Эбертов.
Я взял колун и, к счастью, порадовался, что всё-таки надел ботинки Джуда.
— Окей, — сказал Анри. — Проигравшие угощают всех бургерами и пивом в Лосе в пятницу. Такер — хронометрист. Готовьтесь, джентльмены. Сейчас будет жарко.
Завтра я точно не смогу ходить. Это уж как пить дать. Я был в хорошей форме — мы с Энцо почти каждое утро занимались боксом, а бегал я уже десятилетиями. Но ни одна тренировка не шла в сравнение с рубкой дров. Я и забыл, насколько это изматывает всё тело. Чёрт побери. Я чувствовал себя древним стариком, пока мы тащились обратно к моей хижине.
Честно говоря, Ганьоны были какими-то нереальными спортсменами.
Финн хлопнул меня по плечу.
— Отлично справился. Не опозорил меня.
Я сдержал стон от боли и поморщился, перекатывая плечами.
— Скажи это моей спине. Завтра, возможно, я даже стоять не смогу.
— Пустяки, оклемаешься. На следующей неделе отыграемся.
Я хмыкнул в ответ на его вечный оптимизм.
— Что за история с этими Ганьонами?
Он закинул рюкзак в кузов своего пикапа.
— Во-первых, они все по уши влюблены. А это размягчает мужика как ничто другое. Во-вторых, они хорошие люди. Почему мы столько лет относились к ним с подозрением — загадка. Хотя, ладно, не загадка. Нас с детства учили так думать. Но, несмотря ни на что, они приняли меня, хотя у них не было никакой причины это делать. Они заботятся друг о друге. Они оберегают Адель, хоть она это и ненавидит. И ко мне они были исключительно добры и поддерживали. Даже работу мне дали.
Он был прав. Свои дела они вели честно и с достоинством. По словам моих братьев, смерть отца выбила их из колеи, как и любую семью, но они сплотились и держались вместе.
— Честно говоря, быть частью их семьи изменило моё отношение и к этому городу, и к самому себе.
Я пнул носком ботинка гравий у ног.
— У тебя отличная система поддержки.
Мы никогда не вели душевных разговоров. Никогда. Мы были Эберты. Нас учили подавлять эмоции — и потом подавлять ещё больше. Но это никогда не было в стиле Финна. В детстве отец постоянно его за это ругал, но теперь Финн стал ещё более открытым и честным, и, чёрт возьми, он был по-настоящему счастлив.
— Это правда. — Он кивнул. — Алиша, Мерри, Адель и вся семья Ганьон. Над Джудом и Гасом ещё работаю, но ты же знаешь их. Я столько лет ненавидел это место и отца. Прошло время после моего возвращения, но в итоге я отпустил всё это. Ради Мерри, ради этого малыша... и ради себя тоже.
Он вытер пот со лба и направился к крыльцу — явно не собирался оставлять меня умирать здесь медленной мучительной смертью. Пришлось плестись за ним, волоча ноги по ступеням.
Финн устроился в одном из кресел на веранде и закинул ноги на перила.
— Здесь полно всего хорошего — если захочешь это увидеть и принять. Можно зациклиться на всей дряни и задыхаться от неё. А можно отпустить и почувствовать себя свободным.
Из меня вырвался саркастичный смешок, когда я плюхнулся в кресло рядом. Ему-то легко говорить. Финн ладил с людьми везде, куда бы ни попал. У него было самое доброе сердце из всех нас, при этом он выглядел как звезда боевиков и обладал навыками, идеально подходящими для жизни в глуши.
Некоторые из нас здесь бы задохнулись. И раньше я считал, что Финн один из таких. Но теперь было ясно, что он принадлежит этому месту, что он сделает Лаввелл лучше.
— Мы с Адель выстраиваем здесь свой маленький островок счастья. Я не говорю, что тебе нужно делать то же самое. Чёрт с ним, найди своё счастье где угодно. Но закрываться — не способ его найти.
Господи, ну почему мы не могли просто подраться, как в детстве, и на этом закончить? Его слова ранили куда сильнее, чем удар в лицо. Я приехал сюда ради работы. Когда закончу — сразу рвану обратно в Бостон. Мне совсем не хотелось проходить через какую-то эмоциональную трансформацию, которую Финн пережил за последние месяцы.
Но мой брат сидел на моем крыльце и протягивал мне руку. Он предлагал связь — то, чего между нами не было уже очень давно. Мне до боли хотелось протянуть руку в ответ. Рассказать, через что я прохожу, как мучителен для меня этот процесс продажи, и как горжусь тем, какую жизнь сумел построить в Бостоне.
