День. То есть… будущее. Наше будущее.

Блядь. Хочется взвыть под палящим, беспощадным солнцем.

Я человек действия, а не реакции. Быстро, насколько возможно, протягиваю руку, хватаюсь пальцами за край ее трусиков, резким рывком срываю их с нее. Она задыхается, но я уже на пределе. — Садись ко мне на колени, — рявкаю.

Она напрягается от моего тона, но затем, да благословит ее Господь, отбрасывает в сторону разорванное белье, забирается ко мне на колени и, опершись одной рукой о мое плечо, чтобы не упасть, крепко сжимает мой член другой.

Чувствую ее влагу на кончике, прежде чем весь этот чертов ад вырывается наружу, когда она направляет меня в свое тело и насаживается на меня, пока я не оказываюсь внутри полностью.

Это я вижу чертовы звезды. А она… и выражение чистого блаженства на ее прекрасном лице.

— Всегда ли так? — спрашивает она грубым голосом, и этот вопрос мне знаком.

— Никогда.

Упираюсь ногами в половицы крыльца, толкаюсь, раскачивая кресло взад-вперед, а вместе с ним и свой член внутри нее.

— Еще раз так сделаешь, — стонет она, — и я кончу.

Толкаюсь ногами так сильно, что кресло скользит по полу, ее грудь ударяется о мою. Резко подаюсь вверх, выгибаю бедра, вхожу в нее так глубоко, как только могу.

— Поцелуй меня, когда я кончу, — слышу ее хриплый шепот.

Зарываюсь лицом ей в грудь, крепко обнимаю, покачиваюсь вместе с ней. Чувствую, как ее ноги сжимаются вокруг моих бедер, тело напрягается, когда накрывает оргазм.

Раскачиваюсь вместе с ней, выжимая из нее все соки. Поднимаю голову, чтобы поцеловать ключицу, шею, щеку, уголок рта.

Нежные поцелуи.

От сурового ублюдка.

Она поворачивает голову, и ее губы впиваются в мои. Я бессилен ее остановить. Поддаюсь, поддаюсь ощущению того, как ее язык сплетается с моим, той агрессии, с которой она овладевает мной, той интимности самого процесса. Обнимаю ее, притягиваю к себе, целую в ответ, желая всего. Кресло раскачивается, мой член скользит по узким стенкам ее киски, пока я не схожу с ума от похоти.

Уперев руки ей в бедра, поднимаюсь со стула. Поднимаю ее высоко, выхожу из нее, ставлю на ноги и разворачиваю. Быстро. Мне нужно быстро вернуться в нее, иначе рискую излить семя на ее прелестную попку. — Встань на колени, — говорю низким, едва слышным голосом.

Моя девочка хватается за подлокотники кресла, забирается на него, приподнимает попку и улыбается мне через плечо. — Держись крепко, — предупреждаю, пристраиваюсь к ее губам и вхожу в нее.

Шиплю, входя. Кресло раскачивается в такт моим толчкам.

— О да.

Беру от нее все, чего когда-либо хотел, и даже больше. Она тяжело дышит и стонет под моими натисками, сжимаясь вокруг меня, когда наступает очередной оргазм. Но я уже слишком далеко зашел.

— Мэйдлин, — слышу, как произношу ее имя.

— Деклан, черт возьми, Деклан, — вскрикивает она.

Стискиваю зубы, пытаясь сдержать приближающуюся разрядку, желая, чтобы она кончила во второй раз. Кресло отъезжает назад. Смотрю вверх, на небо, вижу звезды под навесом крыльца, затем прижимаюсь к ней всем телом, ставлю колено рядом с ее телом на подушку и глубоко вхожу в нее, снова и снова, не обращая внимания на легкое покачивание кресла, потому что могу думать только о ней.

О ее криках удовольствия. О том, как ее киска идеально обхватывает мой член. О том, как она пахнет — песком и солнцем, покрытая соленым потом, но под ним — вся такая невинная, с лимонно-сладким ароматом.

— Кончи для меня, детка, — стону, и мои ноги дрожат сильнее, чем руки, когда ее киска сжимается вокруг меня еще крепче.

— Да, черт возьми, да, — выдыхает она хриплым, чувственным голосом, который пробивается сквозь мою защиту и проникает прямо в подсознание, когда я чувствую, как она сжимается вокруг меня, испытывая сильнейший оргазм.

— Моя, детка. Вся моя, — рычу. Как одержимый, отпускаю себя и кончаю, кончаю, кончаю, наполняя презерватив своей спермой.

Остаемся в таком положении: я прижимаюсь к ней всем телом, мой полутвердый член все еще внутри нее, а кресло слегка раскачивается. Кажется, это длится вечность. Где-то вдалеке воет койот. В детстве восхищался тем, как они охотятся на мелких животных, насекомых, даже на фрукты. Как самец заботится о своей самке, принося еду для нее и детенышей. Может, он сейчас охотится, чтобы принести добычу в логово, полное щенков? Защищать то, что принадлежит ему? Заботиться о том, что принадлежит?

Напрягаюсь, ирония моих мыслей не ускользает.

Мэйдлин вздыхает, и я понимаю, что мне уже плевать на притворство и маскировку.

Вот что это такое, и Хейден может катиться ко всем чертям.

— Деклан? — шепчет она, вероятно, чувствуя, как в моей голове творится бардак.

Скатываюсь с нее, прижимаю к себе, поворачиваюсь, устраиваюсь поудобнее: теперь я сижу в кресле, а она лежит у меня на коленях. Притягиваю ее к себе, уютно устраиваю у себя на груди, ее голова покоится на плече, а блестящие голубые глаза с тоской смотрят на меня.

Наклоняюсь и, прежде чем успеваю одуматься, нежно целую ее в губы. Теперь ее очередь улыбаться, а моя — хмуриться. Что, черт возьми, я делаю?

Это…? Нет. НЕТ. Я не собираюсь поддаваться этому иностранному слову.

Никогда.

— Это было… что-то, — говорит она с застенчивой улыбкой.

— Да. Ты что-то, — признаю.

Она прижимается к моей груди. Это кажется… правильным. Она кажется правильной. Раскачиваю нас в кресле из стороны в сторону, пока солнце не начинает клониться к горизонту. Не помню, когда в последний раз чувствовал себя таким спокойным, таким умиротворенным.

— Деклан, кто такой Джексон?

Черт. Удар под дых был бы менее неожиданным. — Что, черт возьми, твоя сестра о нем говорила?

— Ты тоже его знаешь? Вы с ним вместе работали?

— Ответь на мой вопрос.

Она хмурится, услышав резкость в моем тоне, затем тихо бормочет: — Что его убили, вот и все. Кайли хранила столько секретов. Но ты бы видел ее лицо, когда она упомянула его. Чистая мука. Может, она и скрывала от меня что-то, исчезла из моей жизни без единого слова из-за того, что сделала, но не могла скрыть свою боль. Она очень любила Джексона. Страдает из-за его смерти. — Ее голос срывается, когда добавляет: — И, возможно, прямо сейчас она страдает в руках этих людей.

Черт. Ерзаю в кресле, устраивая ее поудобнее у себя на коленях, чтобы лучше видеть лицо.

— Боже, ты ведь его знаешь, не так ли? Он был ее парнем? Любовником? Кайли влюблена. Как она могла скрывать это от меня?

— Да, она его знала. А теперь он мертв. Больше никакой чертовой лжи, Мэйдлин, — цежу я. — Что еще она сказала?

— Что ее считают предательницей. — Она хмурит брови. — Моя сестра верна, Деклан. Пожалуйста, поверь мне. Она бы никогда не нарушила своего слова.

— Твоя сестра лгунья.

Мэйдлин напрягается, а я сжимаю челюсти. Я доверял только Джексону, больше никому. Кайли тоже — на более глубоком, гораздо более интимном уровне. То, что она подставила его, обрекая на такую смерть, что его лицо было изуродовано до неузнаваемости, а на фотографиях его тела было написано слово «крыса», было единственным доказательством, которое получил Хейден, — по крайней мере, так он говорил…

— Как думаешь, они увезли ее из Оклахомы?

— Нет. Она у людей Франко. Она где-то рядом. Наверное, все еще в Шелби.

— Какого черта? — Она садится ко мне на колени. — Совсем рядом. И чем мы занимались? Трахались…

— Да.

Она извивается, пытается слезть с моих колен, но удерживаю ее на месте. — Время решает все. Они будут менее осторожны, если я подожду день, прежде чем вмешаться.

— Возможно, к этому времени ее уже избили, изнасиловали или убили. Говорят, первые сорок восемь часов — самые важные?

— Твоя сестра умна. — Встаю, осторожно ставлю ее на ноги. — Она мастерски умеет манипулировать. Не удивлюсь, если она уже сбежала от них. — Беру ее за руку, веду внутрь. В спальню, которую выделили мне.