— Ты такая чертовски тугая. — Он прикусывает мое ухо. — Но твоя киска истекает для меня.

Скажи мне что-нибудь новое.

— Я ждал этого все утро, — шепчет он мне на ухо.

Ладно. Не этого я ожидала. Прежде чем успеваю проанализировать его слова, он снова поднимает меня, обхватывает мои ягодицы своими теплыми ладонями и прижимает к себе. Я чувствую, как его эрекция упирается в меня.

Готова ли я к этому?

Он приподнимает меня еще на полдюйма, вводит свою толстую головку на полдюйма в мою щель, а потом отпускает.

— О Боже, — задыхаюсь я, мое тело растягивается, чтобы вместить его толщину. Его грубые, сильные руки опускают меня быстро и жестко, пока он не входит в меня глубоко.

Я дрожу. Бедра, руки. Я переполнена… им.

Он подается вперед, и я вскрикиваю от удовольствия. Лучше. Лучше, чем утром.

— Тш-ш-ш. Выгнись вперед, приподними зад.

Я выгибаюсь, приподнимаюсь и вздрагиваю, когда он проникает в мое влажное лоно. Поднимаюсь все выше, пока он не говорит: — Господи, хватит. — И без предупреждения заставляет опуститься обратно.

Деклан хмыкает.

Я слишком захвачена ощущениями, чтобы издавать звуки. Он похоронен внутри, теперь он часть меня. Сближая нас в наслаждении. В единстве.

— Поднимись, — приказывает он.

Властный мужчина. Я поднимаюсь, медленно выпрямляясь. Замираю от сильных ощущений, когда он проникает глубже.

Пальцы ног поджимаются в сандалиях. Дрожь, начинающаяся в кончиках пальцев, пробегает по спине. Наступает внезапно, будто я пробежала последние метры забега. Там, где тело сладко ноет, когда доводишь себя до предела. Продвигаясь все дальше к удивительно интенсивному нарастанию, ведущему к блаженной эйфории.

— Вверх, — выдавливает он.

Я словно желе, охваченная ощущениями и, очевидно, недостаточно быстрая для него. Положив руки мне на бедра, он поднимает меня, и мои тугие стенки скользят по его горячему члену. Он толкается, опуская меня обратно.

— О Боже, — слышу я свой стон.

Он приподнимается, делает толчок и снова тянет меня вниз. Снова.

Снова.

Пока я не взлетаю.

Окружающие нас серо-коричневые стебли пшеницы вспыхивают белым.

Он ускоряет темп. Он уже не нежен, а неистов, и его тело напрягается подо мной.

— Прикоснись к моей груди. Мне нужно чувствовать твои руки на себе, — стонет ненасытная, похотливая часть меня.

Он… рычит. Да, это музыка для моих ушей. Откинувшись на спинку сиденья и прижав меня спиной к своей груди, он двигает бедрами, входя в меня, и обхватывает мою грудь руками.

Сочетание его груди, его рук, его прекрасного члена… это слишком.

— О Боже, — стону я.

Он извивается подо мной, пока я бурно кончаю.

Я дрожу всем телом. Наслаждаюсь каждой блаженной секундой. Чувствую, как его руки лежат на моих бедрах, удерживая, пока он входит.

Один раз. Два. Десять.

Я откидываю голову ему на грудь, и внутри нарастает вторая волна, заставая врасплох. Поворачиваюсь к нему, и наши взгляды встречаются. — Поцелуй меня, — выдыхаю я.

Он качает головой, потом резко произносит: — Черт! — и поднимает меня так высоко, что я почти отрываюсь от него, а потом с силой опускает и входит так глубоко, что перед глазами вспыхивают звезды.

Я рассыпаюсь на части.

Его тело сотрясается подо мной в такт его мощному оргазму.

Несколько минут мы остаемся так. Я лежу у него на коленях, прижавшись щекой к его груди.

Я чувствую перемену в нем еще до того, как она происходит. Его грудь слегка напрягается. Прежде чем он садится, разрывая контакт, несмотря на то что все еще внутри, я чувствую его отстраненность.

Эмоциональное отдаление перед физическим.

Я как можно спокойнее отстраняюсь от него, слезаю и осторожно выбираюсь из пикапа. Ноги подкашиваются, сердце переполняют эмоции. Удовольствие. Грусть. Разочарование. Я хватаюсь за дверь, пытаясь обрести равновесие.

Не говоря ни слова, он выходит. Краем глаза вижу, как он снимает презерватив и аккуратно завязывает его, словно хочет сохранить свидетельство нашей страсти, прежде чем швырнуть в пшеничное поле.

— Две минуты. Приведи себя в порядок.

Он исчезает за капотом. Прямо у меня на глазах.

Я натягиваю юбку на голую кожу.

И отсчитываю ровно две минуты, глядя на пшеничное поле. Что бы ни готовил мне Дейтон, ясно одно. Нравится ему это или нет, но Деклана волнует то, что происходит между нами, гораздо больше, чем он пытается убедить нас обоих.

Глава 20

МЭЙДЛИН

— Ты не представляешь, чего себя лишаешь, — говорю я, слизывая последнюю каплю горячей помадки с пластиковой ложки.

К моему удивлению, он привел меня в «Дейтон Кримери» — старомодную лавку мороженого на Мейн-стрит. Мы сидим за столиком на улице, и пока я уничтожаю пломбир с реками шоколада, взбитыми сливками и вишенкой, он лениво оглядывает улицу, делая вид, что не смотрит на меня.

Я успеваю поймать вспышку интереса в его глазах. Пока он не отворачивается, заставляя меня усомниться — а не показалось ли?

Не так быстро, Деклан.

Я небрежно отрываю черешок от вишенки и кладу ягоду вместе с ложкой на салфетку. Высунув язык, располагаю стебелек горизонтально поперек кончика, а потом закрываю рот. Давно не делала этого — дурацкого, но откровенно сексуального трюка, подсмотренного в каком-то фильме и отработанного до автоматизма в школьной столовой. Чтобы завязать узел, нужно зажать стебель губами и двигать языком — скручивать, поворачивать, завязывать. Я плотно сжимаю губы, сосу, сворачиваю, играю мышцами. Да, вот вам и невинность.

— Не надо.

Он смотрит на меня с каменным лицом. Ни единого признака, что мое действо на него как-то влияет. Совсем не похоже на героя того фильма, которого охватило вожделение от глупых, но соблазнительных движений языка героини.

Но узел почти готов, осталось одно последнее движение… вот так.

— Черт, — вырывается у него, и он замолкает на секунду, прежде чем потребовать: — Покажи.

Я высовываю язык и демонстрирую результат. И в ту же секунду внутри все сжимается в сладкий, тугой комок, когда я вижу его реакцию.

Он улыбнулся. Он сдался.

Или, может, дело не только в этом. Может, мой дурацкий трюк как-то поднял ему настроение. Так я хочу думать.

Это похоже на луч солнца, пробившийся сквозь затяжной оклахомский ливень. Он превращает его в того самого красавца из моих фантазий. Его типичная «американская» внешность — которую большинство не замечает из-за свирепости во взгляде — растрепанные светлые волосы, легкая щетина. Высокие скулы кажутся не такими резкими. Он похож на парня, которого можно встретить на пляже в Сан-Диего — с доской для серфинга и дерзкой, располагающей улыбкой. Без привычного плотного сжатия губ его улыбка мгновенно делает меня мокрой. Она заставляет верить, что все будет хорошо: мы найдем мою сестру, и посмотрим, куда заведет этот извилистый путь.

И эта неожиданность ошеломляет. Я теряю дар речи. Меня переполняет та самая, мгновенная химия между нами. Нельзя отрицать — между нами *что-то* есть. И он это чувствует.

Я не должна хотеть его. Он не беззаботный серфер. Черт, он в сто раз сложнее, чем тот узел, что у меня на языке.

Но я хочу его.

Боже, как же я его хочу.

Он встает и подходит ко мне, подхватывая мою вишенку с салфетки.

— Вставай, детка.

Я поднимаюсь, нервничая, но в хорошем смысле.

Он зажимает вишню между пальцами. Очень медленно подносит липкую ягоду к моим губам, сначала проводя ею по верхней, потом по нижней, покрывая их сладким соком. Когда он кладет вишню себе в рот, я думаю, на этом все. Но нет. Он наклоняется ближе и проводит большим пальцем по сладкому следу, оставленному на моей нижней губе. Оставляет липкое пятно. Это напоминает мне о том, как он поступил с домашней глазурью много месяцев назад, в мой день рождения.

Перед тем как поцеловать. Моим первым поцелуем.

Самым сладким, что со мной случалось, во всех смыслах.