Она говорит, что я сама нарываюсь на разочарование, что мои розовые очки рано или поздно разобьются. Конечно, в те редкие минуты, когда мы выныриваем из своих миров, мне кажется, что это она смотрит на меня сквозь кривое, закопченное стекло.

На мои губы наплывает улыбка, когда я представляю ее: голова набок, губы поджаты в этой знакомой, слегка снисходительной манере старшей сестры, а на переносице — очки в дымчатой оправе, будто прописанные законченному пессимисту. Надеюсь, она проверит сообщения, вспомнит про день и поспешит домой, чтобы отметить его со мной.

Тянусь к конверту из Государственного университета Сан-Диего, разворачиваю его. Впервые за мои девятнадцать лет — а с сегодняшнего дня уже двадцать — меня приняли. Да еще и с полной стипендией. Неплохой подарок на день рождения.

Дверца холодильника открывается с тихим вздохом, и я достаю миску с тестом. Фирменный рецепт семьи Смит. Кексы — наша нерушимая традиция, наш способ праздновать.

В одиночку или нет.

Хотя сегодня ты не совсем одна.

Он — сосед? Друг Кайли?

Я научилась быть осторожной с тех пор, как убили отца, с тех пор, как заболела мама, с тех пор, как Кайли ушла в себя, стала жесткой и скрытной. Бросив взгляд на письмо о зачислении, гордо висящее на холодильнике — маяк и напоминание о том, кем я хочу стать, — я не могу отделаться от мысли, что, возможно, пора перестать бояться. Сегодня мой день рождения, так почему бы не проявить смелость? Не пригласить загадочного красавца разделить со мной кекс и, может, даже слегка пофлиртовать? Разве не так поступают смелые, хоть и наивные девушки?

Я отмахиваюсь от этой мысли. Кайли может обвинять меня в безрассудном оптимизме — это ее слова, — но я не дура. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы отмерить в каждую формочку идеальное количество теста, ведь от этого зависит, получится ли кекс воздушным и влажным внутри. Миссия выполнена, противень скользит в раскаленное нутро духовки, а я привожу в порядок кухню. Шестнадцать — всегда повод для праздника. Но двадцать — это нечто иное, рубеж, который ощущается в костях. В двадцать прощаешься с отзвуками детства и делаешь шаг во взрослую жизнь, где к тебе начинают относиться всерьез. Это возраст, когда мечты перестают быть просто картинками в голове.

И я вступаю в него с распахнутой душой и огромными надеждами. Мне двадцать, а меня еще ни разу не целовали.

Да, печально, но факт. Парни в моей жизни — по большей части товарищи по учебе. Меня всегда больше интересовали организмы, чем оргазмы; с биологической точки зрения, последнее вряд ли достижимо от простого поцелуя, хотя мне смертельно любопытно проверить эту теорию и, если повезет, доказать ее ошибочность. Я займусь этим, когда осяду под теплым калифорнийским солнцем. Получу диплом, но не стану лабораторной затворницей. Выйду на пляжи, буду вести исследования под открытым небом, в водах Сан-Диего. Рискну. Поживу на полную. Поцелуюсь. Испытаю тот самый оргазм. Я предвкушаю все возможности, что откроются передо мной в мои бурные двадцатые.

Чистая миска вертится в моих руках, я переворачиваю ее вверх дном и ставлю на сушилку.

Затем начинаю бесцельно постукивать носком ноги об пол.

Перебираю в голове все причины, почему не стоит этого делать.

Пока здоровое, неистребимое любопытство снова не затягивает меня, как воронка, обратно к двери, к этой щели в занавеске.

Я не понимаю, как он угадывает мое присутствие — шестое чувство, инстинкт хищника?

— но на этот раз он оборачивается. Поднимает голову. И наши взгляды сталкиваются в пространстве, разделенном лишь хлипким стеклом.

Тяжелый, влажный воздух в трейлере внезапно сгущается, словно превращаясь в сироп. В висках начинает стучать, дыхание перехватывает.

Теперь его капюшон натянут на голову, и это лишь усиливает ауру опасности, что сочится из него каждой порой. Его взгляд пронзает стекло и застревает во мне, исследуя, прожигая своей ледяной интенсивностью. Высокие скулы обрамляют нос с легкой горбинкой, которая явно не раз была сломана. Подбородок покрыт темной щетиной, будто бритье — последнее, о чем он думает. Губы пухлые, но сжаты в тонкую, неумолимую линию.

По спине пробегает холодок знакомого, тягостного беспокойства. Такое же чувство было тогда, когда меня разбудили три оглушительных хлопка, когда я крепко спала на диване. Я замерла, каждое мускул напряжен, прислушиваясь к тишине, которая нависла следом. Думала, не детвора ли с фейерверками, или, что хуже, не раздались ли выстрелы. «Хэппи Таймс» — не самый фешенебельный район, но здесь обычно царила сонная тишина. Я выглянула в окно, но не увидела ничего. Целый час пролежала в темноте, слушая каждый шорох, сжав в руке телефон, готовый набрать 911. Только убедившись, что угроза миновала, я смогла снова заснуть.

А на следующее утро на моем крыльце появился он. А что, если он ждет Кайли?

Я должна это выяснить. Трудно поверить, что он не замечает, как я пялюсь на него из-за этой жалкой тюли.

С трудом сглатываю, не отрывая от него глаз, и осознаю с внезапной ясностью: он самый физически совершенный мужчина, которого я когда-либо видела. И по какой-то нелепой, иррациональной причине я чувствую, что должна с ним заговорить. Моя рука тянется к ручке, и дверь со скрипом приоткрывается.

— Ты здесь из-за Кайли?

Едва заметное движение головы. Это «да» или «нет»?

Вдалеке, словно в ответ, грохочет первый раскат грома. Приближается.

— Можешь переждать внутри, пока не пройдет, — бормочу я, принимая спонтанное решение и отбрасывая осторожность, которая в Оклахоме должна быть врожденным инстинктом. — Но мне нужно доказательство, что ты друг моей сестры. Иначе настоятельно советую искать укрытие в другом месте.

— «Не забивай голову ерундой», — тихо, скорее для себя, произносит он.

Я моргаю, а потом не могу сдержать короткий смешок. О боже, точно. Он должен знать Кайли. Это строчка с одной из ее многочисленных рок-футболок. Я распахиваю дверь шире.

— Заходи.

Он будто не слышит или игнорирует мое приглашение. Трудно сказать. Гром гремит снова, ближе.

Я наблюдаю, заметит ли он. Или ему все равно.

Кажется, у меня на пороге назревает буря, не уступающая той, что клубится на горизонте.

И он готов проигнорировать и ее?

— Как знаешь, — говорю я. Но не спешу закрывать дверь, проводя пальцами по жалкому замочку-кнопке. Смешно думать, что этот кусочек жести может защитить от настоящей опасности. Я оставляю дверь незапертой, мое приглашение все еще висит в воздухе — на случай, если здравый смысл все же восторжествует и загонит его с ливня под крышу. Кем бы он ни был, если не поторопится, промокнет до нитки, даже если живет в двух шагах.

Возвращаюсь на кухню, механически вытираю стол. Жду. Жду, когда буря стихнет или обрушится во всей мощи. Жду, когда он уйдет… или войдет. Жду, пока духовка не подаст сигнал, что и происходит ровно через двадцать минут.

Секрет идеального кекса — во влажной текстуре, а для этого важно время. Сегодняшний вечер особенный. Знаковый. Не тот случай, чтобы жевать сухие, рассыпающиеся крошки. Достаю противень, ставлю его остывать на разделочную доску. Аккуратно протыкаю первый кекс зубочисткой, когда свет лампы на мгновение мигает. Наверное, он уже давно ушел, верно?

Я проверяю четвертый кекс, с краю, когда над трейлерным парком раздается оглушительный, сухой удар, будто ломают доску. Свет снова вздрагивает. И тут же, словно прорвало плотину, обрушивается ливень. Не дождь, а сплошная стена воды.

Точно не время выходить. Должно быть, он после того хлопка все же рванул в укрытие.

К счастью, свет больше не гаснет, пока я проверяю последнюю партию именинных кексов. Я как раз снимаю с зубочистки крошечный кусочек теста, когда слышу это.

Тихий, но отчетливый стук в дверь. Не может быть.

Иногда в жизни выбора не остается. Когда судьба властно вмешивается и сметает все на своем пути. Разве я не усвоила этот урок на собственной шкуре, когда маме поставили диагноз?