– Мне снятся кошмары, – сказала я, игнорируя, как сжалась кожа от этого признания.

– Я знаю, – глухо ответил он, по–прежнему застывший на месте, с блестящими каплями воды за спиной. Я почувствовала, как дёргаются брови, а внутри пронзительно защемило – так сильно, что мне захотелось нырнуть в бассейн, чтобы смыть это чувство. Как мы дошли до такого? Столько всего произошло между нами за эти пару месяцев.

Исайя резко повернулся ко мне спиной, схватившись за шею так, что чётко обозначились все мышцы плеч и спины.

– Хочешь знать, почему я не сплю? Почему я здесь, выматываю своё и так уже до чёрта уставшее тело?

Я сделала шаг ближе – и знала, что он чувствует моё присутствие. Мы оба смотрели на воду, почти плечом к плечу. Он не смотрел на меня сверху вниз, и я не поднимала глаз, боясь разорвать эту связь. Она была тяжёлой и тугой. Подавляющее напряжение заполнило огромное помещение, и даже влажный воздух не смягчил ледяную отточенность его слов.

– Иногда во сне я слышу её крики. Когда всё выходит из–под контроля или я не могу что–то исправить, мой разум будто возвращается в тот первый момент, когда я оказался в ситуации, которую не мог контролировать. Во сне вылезают все мои уязвимости.

Мои руки опустились по швам, в паре сантиметров от его, и я была совершенно ошеломлена его признанием.

– Когда мою мать изнасиловали, я изменился. Мне едва исполнилось двенадцать, но я видел и знал то, о чём лучше бы не знал. Поэтому, когда распахнулись французские двери, я понял – сейчас случится что–то плохое. Отца не было дома, как и Джейкоби, моего старшего брата. Он ушёл давно, оставив меня и Джека одних.

Исайя глубоко вдохнул, и я поняла, как тяжело ему говорить. В его голосе слышалась грань – будто тупой нож скользил по моей обнажённой коже.

– За столом были только я, Джек и мама. Мы как раз начали ужинать. Я увидел панику в её глазах. То, как она посмотрела на меня, потом на Джека – и я действовал на слепом инстинкте. Как только первый мужчина переступил порог, я рванул вперёд, схватил брата и побежал. Бежал как угорелый. Он был так мал, что не помнит этого, но я помню. Помню, как его крошечные пальцы впивались в мою футболку. Помню оглушительные крики матери, пока я заталкивал Джека в потайной отсек в стене между нашими комнатами. Я помню каждую деталь.

Наши пальцы едва соприкоснулись, когда влага выступила у меня на глазах. Я знала, что с его матерью что–то случилось, но никогда не спрашивала.

– Когда я запер Джека и вернулся в столовую, было уже почти поздно. Мама лежала на полу в луже собственной крови. Её лицо было... – Исайя замолчал на несколько секунд, прежде чем закончить. – Её лицо было неузнаваемым.

Я сжала руку у рта, чтобы не разрыдаться. В груди застряла острая боль, когда его голос дал трещину. Хотя я с самого начала мечтала заглянуть в мысли Исайи, теперь это причиняло страдание.

– Я редко вспоминаю ту ночь. Всё, что было после, – сплошное пятно. Кейд и Брентли пришли со своими отцами. Все говорили, что я в шоке, но это было не так. – Исайя, кажется, повернулся ко мне, и я почувствовала его взгляд. – Я знаю, как травма меняет людей, Джемма. Поэтому мы с тобой такие, какие есть. Поэтому между нами эта связь. Мы одинаковые.

Моя рука дрогнула, когда его палец сплелся с моим. Его прикосновение было облегчением. Исайя был воплощением уюта, тепла и силы – и одним касанием он дал мне почувствовать себя дома. Цельной. А ведь я думала, что больше не испытаю этого после исчезновения Тобиаса.

– Ты спрашивала, почему я не сплю.

Мой голос сорвался, и слеза скатилась по щеке на скользкий пол под нашими ногами.

– Да.

– Я не могу спать, потому что боюсь: стоит мне закрыть глаза – и то же самое случится с тобой. – Я резко подняла на него взгляд и увидела на его лице муку и неуверенность. – Будь то мой отец, враг, которого я ещё даже не встретил, Ричард или Бэйн.

Он сглотнул, крепче сжал мою руку и притянул к своей груди. Его другая ладонь нежно коснулась моего лица, и внутри разлилось тепло.

– Ты сводишь меня с ума, потому что ты – моя слабость, Джемма Ричардсон. И если не те люди узнают об этом – будь то мой отец или отец Бэйна, – они не проявят милосердия. Ты станешь разменной монетой, как моя мать.

Моя нижняя губа задрожала, когда я смотрела на него. Ещё одна слеза скатилась по щеке, и он быстро стёр её, складка между бровей стала ещё глубже.

– Меня использовали всю мою жизнь.

Это было всё, что я могла сказать. Я не хотела говорить, что не хочу быть использованной, потому что это означало бы, что я не выбираю его. А я хотела. Я хотела выбрать его, и чтобы он ушёл со мной – подальше от всего, что причинило нам боль или могло причинить.

– Я знаю, – прошептал он, прижимая мою голову к своей обнажённой груди. Мои слёзы смешались с водой, ещё блестевшей на рельефе его мышц. – Не бойся. Я больше никому не позволю использовать тебя.

Я резко отстранилась, и все стены рухнули, словно обрушившись в бассейн позади нас. Лицо Исайи стало серьёзным, когда я наконец выдохнула:

– Бэйн кое–что сказал мне.

Его челюсть напряглась, а ладони обхватили моё лицо, ожидая продолжения. Возможно, именно этого он и ждал всё это время – чтобы я рассказала ему слова Бэйна. Так или иначе, я сказала.

– Он сказал: «Ты именно там, где я хочу тебя видеть, Джемма». – Я сглотнула, выпалив всё одним махом. – И его связь с Ричардом глубже, чем торговля оружием. Он знает, кто я.

Тошнотворное чувство страха и тревоги мгновенно исчезло, когда Исайя наклонился и прижался лбом к моему. Он кивнул, наше тепло смешалось, а потом его губы коснулись моих – и я рухнула в него. Быстро, безвозвратно, с головой. Мы вцепились друг в друга, и, кажется, ни один из нас не хотел отпускать.

Исайя

Что происходит, когда ты оказываешься зажатым между двумя противниками? Обе стороны опасны и непредсказуемы. Это война, где нельзя врываться с оружием наперевес или без армии за спиной. Нужно действовать точно, захватить контроль, атаковать, когда они меньше всего ждут.

Именно это я повторял себе, стоя перед домом, где выросла Джемма, прислонившись к машине дяди в час ночи. Что бы я ни нашёл внутри, нельзя сначала стрелять, а потом задавать вопросы.

Передо мной зрели две войны: одна – с отцом, другая – с судьёй Сталлардом.

– Где мы? – Спросил Брентли, отшвырнув сигарету на обочину.

Я сдержал стон, бесшумно подошёл к окурку, раздавил его чёрным ботинком, затем поднял. Брентли нахмурился, откинувшись на капот, и, кажется, едва сдержался, чтобы не ударить меня, когда я сунул ему в грудь руку с раскрошенным окурком в пальцах.

Кейд усмехнулся.

– Внезапно озаботился экологией, Исайя? Боишься, что одинокий окурок с никотином отравит землю?

Брентли выхватил окурок у меня из пальцев (я уже пожалел, что не заставил его проглотить эту дрянь) и скривился:

– О чём ты вообще?

Кейд пожал плечами с напускным безразличием:

– Проходили это на уроках природоведения. В отличие от тебя, я хоть иногда слушаю.

– Потому что ты, чувак, чертов зануда.

Я тяжело выдохнул, переводя взгляд на особняк Сталлардов, возвышавшийся почти вровень с придорожными деревьями. Ночной холод лишь глубже проникал в кости, леденил изнутри.

– Я предупреждал вас неделю назад: настанет момент, когда придётся выбрать сторону.

Брентли и Кейд подошли и встали рядом со мной, устремив взгляд на тот же дом, что и я, но сохраняли молчание – вероятно, гадая, где мы находимся.

– Я велел подобрать окурок, потому что не должно остаться ни единого следа нашего присутствия. А тот, кто живёт в этом доме, – я приподнял подбородок в сторону тёмных окон, почти представляя лицо Джеммы за стеклом, словно меня отбросило назад во времени, – преуспевает в ловле тех, кто нарушает правила. У него множество связей в этом сообществе, и он дергает за ниточки так, что вам и не снилось. Одинокий окурок только укрепит его позиции.