- Вы вообще в траве прятались, вас заметить трудно было…

- Ближе к делу, - обрывает меня.

Вертлявый ожидаемо усмехается.

- А вы вообще кто такой? – не спешу я откровенничать, – почему командуете здесь? Это что, ваша деревня?

Во мне, хоть и запоздало вскипает гнев.

- Ты гляди, Жень, характер прорезался, - вякает вертлявый. – Натворила дел. Человека уважаемого чуть на тот свет не отправила…

- Да ваш человек уважаемый, выскочил неожиданно с такими матами, что вообще непонятно было, человек это или тролль с перепоя…Ещё посмотреть нужно, кто кого помял…

- Тихо! Оба, - гаркает медведь Женя и выплёвывает измочаленную травинку.

Мы с вертлявым чуть ли не по стойке смирно замираем.

- Без лирики обойдёмся, - продолжает он, делая шаг ко мне, и я непроизвольно отступаю.

Создаётся такое впечатление, что лавина на тебя надвигается, неотвратимо и страшно. И приходится одёрнуть себя, чтобы окончательно не трусить, хотя и сложно это сделать, особенно когда ещё и с таким лицом мрачным, сейчас одной рукой взмахнёт, и если промахнётся, то обморозит, а уж если попадёт…

- Если ты не заметила, на солнце сорокет давит. С хера рассусоливаем?

- А вы боитесь, что вам в супермаркете места не достанется, или у вас, как у уважаемого жителя деревни, забронировано? – отпрянула ещё дальше, потому как дерзить большим дядям, лучше на расстоянии.

Но он выдал что-то наподобие улыбки на своей косматой роже и, огладив бороду, кивнул.

- Типа того, так что резче! Чего здесь забыла?

Вертлявый стоял рядом, с интересом, слушая наш диалог. Я скосила на него взгляд, и он снова щербато мне улыбнулся.

- У меня, вообще-то, дом здесь, - важно выпятила я грудь, но потом вспомнила, что она у меня сейчас не совсем в приличном виде, сложила на ней руки.

- Дом? – озадачился медведь. – Какой ещё дом?

- Баба Нюра Агапкина, моя родственница, оставила мне по наследству дом, - смирилась я с допросом, понимая, что от меня не отстанут.

- Вот те раз, - хмыкнул вертлявый, а медведь вообще застыл изваянием. – Прикинь, Жень, вы ещё и соседи.

Великолепно! Всегда мечтала жить по соседству с медведем. Надеюсь, там высокий забор и проволока колючая.

- А где забор? – первым делом спрашивает новоиспечённая соседка.

Удальцова Мария Леонидовна.

Двадцать семь, барышне.

Постоянная прописка в городе у неё, а дом, что по соседству со мной стоит, действительно ей принадлежит. Мы с Митричем всё проверили. Все бумажки, которыми она гордо трясла перед нами, хвастая родством с покойной бабой Нюрой.

Вернётся участковый из соседней деревни, ему ещё скажу, чтобы проверил эту наследницу, но и так понятно, что не трындит, родство налицо, такая же язва, что и бабка была.

- А это что? – пучит плошки свои зелёные, увидев во дворе мою Тундру, занимающую почти половину её законного участка.

Вся, точно мышь пожёванная котом, мятая, мокрая, а всё туда же, снова в бой.

- Машина моя, - цежу сквозь зубы, раздражённый тем, что настали перемены, - что не видно?

- Видно, - в тон мне отвечает Мария, мать её, Леонидовна, снова начиная пыжиться, выставляя свои титьки напоказ. И футболка-то высохла, а вот воспоминания об очертаниях упругих полушарий с острыми сосками осталось.

И фиг бы с этим.

Что я, сисек не видел?

Но меня почему-то торкает от увиденного, как мальца какого. Торкает настолько, что хочется продолжения. Всё по-взрослому и очень по грязному.

Моя бывшая жена Сонечка, интеллигентка в третье поколении, когда я озвучивал ей всё, что хотел с ней сделать, на правах, между прочим, мужа, кроме, как «охальником» и не называла, краснея при этом как рак. Для меня до сих пор секрет, как мы с ней сошлись, но после пяти лет догонялок, и уговоров, я послал на хер такой брак, и Сонечку вместе с ним.

Её родители, по-моему, мне, до сих пор свечи за здравие в церкви ставят, за то, что я развёлся с ней. И это притом, что мать её, что отец, в бога не верят. С тех пор я зарёкся связываться с нежными фиалками.

Конечно, Мария, язва Леонидовна, на фиалку не тянет, максимум на ромашку пожёванную, но у неё штамп стоит в паспорте. Тоже приметил, когда изучал сей документ.

Замужем она. И видимо, скоро и муж прикатит.

И это опустить тот факт, что она выкашивает меня жутко. Про наезд я вообще молчу. Терпеть не могу, когда баба соревнуется со мной в зубоскальстве, а эта прямо на первое место претендует, да и не в моём вкусе…

Но, блядь, эти сиськи. Думаю, о них, и все доводы послать хочется. Надо сегодня до Нинки, что ли, прогуляться…

- Но что ваш танк делает на моём участке? – шипит гадюкой моя неожиданная секс-фантазия. Хотя, если с такого ракурса на неё посмотреть, сразу и желание всё пропадает. А ещё и голосок надменный послушать, так и вовсе, никакие сиськи…Нет, сиськи побеждают.

- Стоит мой танк, - угрюмо смотрю на неё, и она вдруг смущается, то ли от взгляда моего прямого, то ли от двусмысленности произнесённой фразы, скорее всего, от последнего, потому что мельком, и, стараясь не определяться, мечет взгляд на мой пах.

- Я про машину, - намеренно смущаю её ещё больше, спокойно наблюдая её метания, когда она понимает, что я всё заметил.

- Дурак, - отворачивается, совсем растерявшись, и теперь я пялюсь на её зад. Под тонкими брюками отчётливо обрисовывается рельеф кружева на ягодицах, особенно когда она удаляется, желая проверить свои новые владения.

Да что за хрень! Японский городовой!

Заурядная же блондинистая баба! Скандальная и надменная фифа.

С какого перепугу, весь мой организм на неё стойку делает. То сиськи мне её заходят, то жопа…

Я даже голову склонил, так залип на этих половинках круглых, ну и, само собой, всё самое пошленькое представил, что можно с такой жопой делать. Залип и пропустил момент, когда Язва Леонидовна обернулась.

- А вы не охренели, медведь Женя? – ехидно осведомилась она, возвращая моё внимание её лицу.

Интересно, а она в курсе, что на панду похожа, с этими потёками туши под глазами. И что её хвост уже давно мочалку напоминает.

- Забор убрали, - продолжает тем временем кривить свои губищи, - машину свою в моём дворе разместили. Про частное право не слышали, нет?

И демонстративно на мою территорию заглядывает, где вольготно расположилась и подъездная дорожка, и стоянка с тентом, и огородом, аккуратненько вокруг дома.

Просто в планах было крышу переложить, и чтобы тачка не мешалась, перегнал на соседский участок, а тут жара все планы посбивала. Вечером хотел обратно вернуть.

На кой мне это бурелом? Да и машина греется.

А забора у нас с тётей Нюрой давно уже не было, и хоть она не самый простой человек была, уживались как-то без него, а теперь, сдаётся мне, надо будет бетонный городить.

- А вы, я смотрю, только о нём и думаете, - спокойно отбиваю её атаку, вальяжно так облокотившись на бок своего «танка». – Чёт, сколько живу, ни разу не видел, чтобы вы к родственнице-то заглянули. Помогли бы чем. Ей так-то девяносто было.

Вспыхивает, видно, по неровному румянцу, что я в точку попал. Мучается совестью, курица ощипанная.

- Не ваше дело, - дрожит голосом.

- Да понятно, что не моё, - сплёвываю ей под ноги, отчего она опять вся идёт возмущение, шипит, того гляди, скоро кусаться начнёт, или клеваться, курица же. – Куда уж мне до вашей высокой морали.

-Наслаждайтесь владениями, - запрыгиваю в машину, и чуть ли зад не обжигаю об нагретую сидушку, еле сдерживая маты, завожу мотор и сдаю назад, лихо и чётко вставая под тент на своём участке.

И только дыхание перевожу, как слышу вопль и низкий лай.

Блядь, совсем забыл, что не только я на соседский участок покусился.

- Туман, ко мне! – гаркаю, выйдя из машины, видя, как мой сенбернар делает стойку на незваную гостью.

Замер у входа в домик, не даёт гадюке этой ни пройти, ни отойти, держит вниманием, и, если дёргается, рычанием сигнализирует, что она может и отхватить.