Бабки позади, причитать начали, точно на похоронах. Я на них строго глянул, и говорить ничего не пришлось.

Цирк, да и только.

- Свою землю завещаю соседу моему Усольцеву Илье Семёновичу, - продолжает исполнять Петрович, и сам себя землёй присыпает.

- Ты чего удумал, Петрович, - к могиле… тьфу ты к яме подходит Семёныч. – Да не нужна мне твоя земля, мне своей за глаза.

Я возношу очи горе.

Вот и на хрена тогда вообще весь сыр-бор городить было.

- Верни, Жень забор на место, хрен с ним, - просит меня и машет на Петровича. – Раньше принципиально было, а сейчас…на что мне? Сыновьям не надо. Нинка самостоятельная у меня…

- А вы без драм не могли всё это вот так решить, - ворчу, помогая вылезти Петровичу из ямы.

- Много ты понимаешь, - хмурит свои кустистые брови Семёныч. - Ты вон своей соседкой командуй. И кто бы говорил без драм…

- Папа, - пытается перебить его Нинка.

- Сам-то, чего в нашу деревню слинял, - не обращает он на неё внимания. – Не из-за драмы ли?

- Пап! – давит Нинка сквозь зубы.

Смотрю на неё.

- Отомстила? – спрашиваю, понимая, что моё личное не только её отец знает, но и вся деревня уже.

- Прости, Жень, - поджимает губы, отводя взгляд.

- Ладно, Евгений, не дуйся, - тут же подхватывает Петрович, уже передумавший помирать, - пойдём, я тебе наливочки организую.

- Нет, спасибо. Сыт по горло, - чеканю слова, разворачиваясь на выход.

Как раз к месту событий спешит Илья Фёдорович.

- Усольцев, Корнеев, вы опять? – орёт с ходу, пытаясь отдышаться, и обмахивает себя папкой.

- Да всё нормально, Илья, пойдём, с нами мировую разделишь, - разводит руки Петрович.

- Так, а забор то где? – оглядывается он по сторонам.

- Да на месте, пошли.

Прохожу мимо зевак, которые тоже начинают расходиться, их выпить не зовут, представление окончено, ловит нечего.

- Жень, подожди!

Оглядываюсь, не сбавляя шага.

Нинка силится догнать.

- Ну, Жень!

- Нин, отвали, а.

- Да ладно тебе, - всё же цепляет за руку.

Торможу.

- Ну, прости. Зла очень была на тебя, за выдру твою городскую.

Молчу. Сказать тянет многое, но в основном непечатное.

- Ну, Жень, - тянет за футболку, старясь прижаться, - я могу и по-другому прощение попросить.

- Руки убрала, - рычу не хуже Тумана, когда он чует незнакомца.

Ника досадливо поджимает губы, разжимает пальцы.

- Ну и вали, - выходит из неё совсем по-детски.

- Ну и валю, - разворачиваюсь и продолжаю путь.

Во дворе неожиданно тихо. Неужели женский десант слинял?

Оглядываюсь, и точно тачки нет, ничто не нарушает тишину.

Захожу в дом.

Слышу из кухни песню знакомую, опять из репертуара восьмидесятых.

Заглядываю туда.

Машка у плиты стоит, одновременно поёт, готовит, скармливает туману обрезки овощей.

И так мне становится хорошо.

Вся эта канитель с забором, и мутная месть Нинки, всё лесом.

В моём доме вкусно пахнет едой, и красивая баба под боком, и может это примитивно, но все мы из базовых инстинктов состоим.

- Маш, а я, по-моему, про форму одежды в моём доме, тебе говорил уже, - оскаливаюсь и иду на неё.

- Чего-то я не уверена, Жень, насчёт этого праздника вашего, - задумчиво тяну, разглядывая исподтишка, как он копается в огороде, стоя в теньке на крылечке его дома.

По пояс раздетый, точно не сорняки рвёт, а оригинальный стриптиз мне показывает. Мышцы так и катаются под загорелой кожей, то напрягаясь, то расслабляясь.

И тело моё разнеженное и сытое, снова начинает отзываться, на эти визуальные этюды.

Медведь из меня, какую-то нимфоманку сделал.

Вот вижу его плечищи, и сразу же флешбэки, как я в эти плечи, ногтями скребла. Или торс рельефный, поросший тёмной шкурой, и тут же на языке вкус и аромат его.

Распрямляется, руки отряхивает, а я зачарованно на пальцы его длинные смотрю.

Он замечает, на раз считывая все мои эмоции, и довольно ухмыляется.

- Маня, ну, может, ради разнообразия, вылезем из койки?

- А стОит? – не теряюсь я.

- Ещё как стоИт,- ржёт Женя.

- Дурак, - закатываю глаза, но честно, он мне такой нравится.

Расслабленный балагур, пошляк немного, и, несмотря на нашу полную физическую совместимость, он может поддержать любую тему, и с ним всегда есть о чём поговорить.

А ещё, он кайфует от моей готовки.

Вот Лёшик, её редко предпочитал, всё по ресторанам таскался, даже комплекс во мне зародил, хотя готовить меня учила бабушка, и я очень люблю кашеварить на кухне, и сейчас прямо душу отвожу. Всё, что не сотворю, всё ему нравится, всё нахваливает.

Вот и сейчас на плите отдыхает целая кастрюля борща, в духовке доходит пирог с ягодами, а в холодильнике нарезанный уже салат.

И была бы у нас полная идиллия, если бы в голову мою однажды закравшись, не укоренились мысли, что мы друг друга не знаем, по сути.

Вот кто он для меня?

Сосед Женя, в прошлом, как я знаю, спортсмен, боксёр, у него есть брат и у него пожизненный почёт в деревне «Гадюкино».

А, ну да, офигенный любовник, это же прямо в первую очередь.

А какое мнение у него обо мне, интересно?

Что я вертихвостка, и слаба на передок, раз мужу своему изменяю, мягко говоря, легкомысленная особа, с которой можно и лето скоротать, и не быть ничем обязанным.

Ну а что? Он мне ничего не обещает, в любви не клянётся, и даже его признание, что его прёт только от меня, ничего особенного, по сути, не означает.

Самой противно, но меня это задевает. Я хочу относиться к нашему союзу несерьёзно, как в самом начале, и не могу. Меня задевает его нежелание делиться какими-то подробностями своей жизни, и, более того, он не спрашивает меня и о моей.

Мы просто проводим время вместе… окей, проводим его очень хорошо, а когда надоест, расстанемся.

И меня с некоторых пор это очень тревожит. Я гоню все эти мысли, и чисто по-женски, уловками пытаюсь привязать.

Вот готовлю, помня старые заветы про желудок мужчины. Знаю, что глупо, а поделать ничего не могу.

И сегодня тоже, пока нежились в кровати, стала выпытывать, чего бы он хотел на обед, и всё по его заказу, точно жена ему, только напрокат.

Откидываю все эти мысли, а толку?

Стоит ему что-нибудь сказать нежно-медведское, в своей манере, похвалить или комплимент сделать и я таю. И хочется мне большего, тянет сердце тоской.

Дура, я, короче.

Влюбилась в медведя этого гадского.

И что с этим делать, ума не приложу.

- Чего призадумалась, Мань? – за своими раздумьями не заметила, как медведь подкрался.

Стоит, упёршись на вытянутые руки по бокам от меня. Весь горячий, остро пахнущий потом, вперемежку с туалетной водой своей дымной.

Мне нравится.

Как удержаться и не прильнуть к нему и не потереться как кошка.

– Тебя так пугает сельский праздник?

- Ага, - хмыкаю и стараюсь отключиться от изводящих мыслей. – Вдруг мафия нагрянет. Опасаюсь.

Прищуривает свои синие глаза, и, кажется, сейчас поймёт о чём думаю, а потом обсмеёт, мол, я же про мужа твоего не спрашиваю, вот и ты не лезь.

Но в следующее мгновение он белозубо и широко улыбается.

- Не дрейфь, Маруся, со мной же будешь, - и склоняется ещё ниже, пока кончиком носа не касается моего и не трётся им.

- М-м-м, телохранитель? – усмехаюсь, изящно изгибаясь, так что незастёгнутые полы рубашки, расходиться на моей груди.

- Ещё какой, хранитель, - довольно хмыкает Женя, ведя пальцами по шее, спускаясь в ложбинку, между грудей.

- Мне вот интересно, - пытаюсь вернуть его внимание, а то лапы уже добрались до горячо любимых медведем моих частей тела.

- М-м-м? – делает вид, что слушает, а сам по одной пуговке расстёгивает.

- С чего это тебя здесь все так любят? Ты же тоже сюда переехал, нездешний, а народ прямо благоговеет?

Женя заканчивает мою распаковку, разводит полы рубашки. Под ней у меня только стринги. Нитки, так высоко оценённые когда-то медведем.