Я сказал:
— Есть только один кандидат: хоть он не еврей, но полковником нашим должен быть он, и надеюсь, он и будет еще нашим генералом: Паттерсон"[368].
Трумпельдора рядом уже не было. Трумпельдор надеялся присоединиться к еврейской бригаде вместе с Жаботинским и, таким образом, объединиться с солдатами, служившими под его командованием в Галлиполи. Но его прошение получило отказ. Он заявил о готовности занять позицию двумя рангами ниже; вместо капитана — 2-го лейтенанта. И в этом было отказано: устав запрещал присваивать офицерский чин иностранцу.
Что же касается приема как унтер-офицера, на что он был согласен, это было невозможно из-за его однорукости.
Узнав об отказе, он улыбнулся, сказал, как всегда, "эйн давар" и объявил о своем решении вернуться в Россию.
У него было два замысла. И оба имели историческое значение. Он был убежден, что правительство Керенского разрешит мобилизацию еврейской армии численностью в 100.000 душ, а то и больше. Она будет отправлена на Кавказский фронт и пробьется через Армению и Месопотамию в Палестину. Практичность этой задачи не подлежит сомнению даже задним числом. Человеческий потенциал там был предостаточный; еврейское самосознание и, к тому времени, сионистская мотивация охватили большую часть еврейской молодежи. Что касается русских властей, они должны были только приветствовать идею чрезвычайно мотивированных частей, поддерживающих или прибывающих на место уставших русских подразделений на фронте и состоящих из солдат, по большей части готовых остаться в Палестине — а не вернуться в Россию.
В этот самый период в еврейской общине резко возросла поддержка сионизма. Несомненно, это было связано с либерализацией Керенского, а также с осознанием, что идея еврейского возрождения в Палестине рассматривается как реалистическая политическая возможность, по крайней мере Великобританией.
Руководство движения, оставаясь бессменным, придерживалось принципа нейтралитета по вопросу о легионе.
На Всероссийской конференции в июне попытка группы делегатов помоложе под предводительством Гроссмана и Шехтмана поколебать позицию против Жаботинского была встречена резким отказом.
Сверяя свои воспоминания с газетным отчетом того времени, Шехтман пишет:
"Когда Гроссман (переехавший в Россию) атаковал запрет Сионистского исполнительного комитета на вступление сионистов в легион, делегаты закричали: "и правильно". Они громогласно возражали против отправки Жаботинскому приветствий. Президент, д-р Иехиель Членов, несомненно выразил мысль большинства, когда заявил, что только позиция "строгого нейтралитета" способна "обеспечить сохранность наших позиций в Палестине и важнейшую основу нашего движения — его единство".
Что касается Жаботинского, Членов не держал на него зла.
"Мы все его ценим, — заявил он, — и мы его не отторгали. Это он нас оставил, заявив: "есть моменты, когда следует действовать вразрез с Торой". Мы будем рады снова увидеть его среди нас, когда он станет готов следовать
решениям, принятым движением".
Эта конференция продемонстрировала значительный рост в силе движения, нанесла такой же горький удар Вейцману и его лондонским соратникам.
Ее позиция была столь доброжелательно нейтральна по отношению к Германии и Турции, что Вейцман направил Членову весьма критическое, даже предостерегающее письмо о вероятности серьезных последствий отсутствия поддержки дела Антанты русскими сионистами. Членов и его коллеги, среди которых были и откровенно прогермански настроенные, несомненно следили за разрастающимся кризисом на боевых позициях союзников; и они своих позиций не сдали.
Тем не менее растущую поддержку общей идеи легиона они игнорировать не могли.
Племянник Жаботинского Джонни (сын Тамар) писал ему из Одессы 11 апреля, что, когда поползли слухи о возможном визите Жаботинского в Россию, семью забросали вопросами. "На сегодняшний день, — писал Джонни, — очень многие симпатизируют твоей идее легиона. Все сожалеют, что ты не здесь".
Климат, особенно среди молодежи, действительно поменялся. На популярной Всероссийской конференции Ассоциации старшеклассников, состоявшейся ранним летом 1917 года в Одессе — бастионе Менахема Усышкина, политика Жаботинского горячо дебатировалась; голосование было в его пользу, что, несомненно, омрачило Усышкина, бывшего на конференции и следившего за голосованием "ястребиным оком".
"Откровенный конфликт с Усышкиным разразился", по воспоминаниям Баруха Вайнштейна, в связи с приближавшимися выборами во Всероссийскую еврейскую ассамблею. Молодежь, настроенная радикально, требовала включения Жаботинского в сионистский список в Одессе, но в этом им было отказано руководством[369].
Это свежее поветрие и ощутимая популярность Трумпельдора среди молодежи обеспечили более терпимое отношение к нему сионистского руководства. Он писал Жаботинскому 25 июля, что к нему относятся почти доброжелательно-нейтрально. Трумпельдору удалось сформировать комитет по организации Еврейского легиона. Комитет представил в августе меморандум военному министру Борису Савинкову с просьбой о разрешении от Временного правительства начать вербовку в Еврейскую добровольческую бригаду. Он ссылался на успех сионистского Корпуса погонщиков мулов в Галлиполи и на еврейский батальон, формирующийся в Англии, и подчеркивал, что наиболее желательный фронт для них, естественно, в Палестине. Но это Трумпельдору советовали не ставить во главу угла. Меморандум добавлял, что ввиду общности интересов и единения фронтов часть будет в полном распоряжении Верховного командования. Меморандум был обнародован. "В целом получено согласие, — писал Шехтман, входивший в состав комитета, — но коллапс Временного правительства и всего Русского фронта привел весь план Еврейского легиона из России к краху"[370].
Что же касается второго замысла Трумпельдора — Жаботинский описал его лирически; его элементы нашли отражение во вдохновенной программе самого Жаботинского по воспитанию молодежи спустя меньше чем десятилетие.
"Никогда не забуду его ответа, даже обстановки не забуду. Мне он дал свой ответ в скупо освещенной комнате, где-то на задворках Челси, но еврейский народ получил тот ответ на горах и в долинах Палестины, и народ его тоже никогда не забудет. Первому плану его помешал развал России; второй он осуществил. Слов его я не записал — незачем: я их и так запомнил. В той каморке летом 1916 года он развил передо мною простой и величественный замысел "халуцианства".
— Халуц — значит "авангард", — сказал я. — В каком смысле авангард? Рабочие?
— Нет, это гораздо шире. Конечно, нужны и рабочие, но это не то. Нам понадобятся люди, готовые служить "за все". Все, чего потребует Палестина. У рабочего есть свои рабочие интересы, у солдата свой esprit de corps; у доктора, инженера и всяких прочих — свои навыки, что ли. Но нам нужно создать поколение, у которого не было бы ни интересов, ни привычек. Просто кусок железа. Гибкого, но железа. Металл, из которого можно выковать все, что только понадобится для национальной машины. Не хватает колеса? Я колесо. Гвоздя, винта, блока? Берите меня. Надо рыть землю? Рою. Надо стрелять, идти в солдаты? Иду. Полиция? Врачи? Юристы? Учителя? Водоносы? Пожалуйста, я за все. У меня нет лица, нет психологии, нет чувств, даже нет имени: я — чистая идея служения, готов на все, ни с чем не связан; знаю только один императив: строить.
— Таких людей нет, — сказал я.
— Будут.
Опять я ошибся, а он был прав. Первый из таких людей сидел предо мною. Он сам был такой: юрист, солдат, батрак на ферме. Даже в Тель-Хай он забрел искать полевой работы, нашел смерть от ружейной пули, сказал "эйн давар" и умер бессмертным"[371].
