Некоторым утешением за потерю Трумпельдора Жаботинскому послужило ослабление ассимиляторского влияния.

Предупрежденные вездесущим Люсьеном Вульфом об очевидном проникновении сионистского влияния в недра британского правительства, ассимилянты в Объединенном иностранном комитете дали очередной залп. Не довольствуясь секретными попытками повлиять на политических деятелей в министерстве иностранных дел, они обратились в прессу. Сопредседатели Давид Александр и Клод Монтефиоре выступили со статьей в 'Таймс", атакуя идею о еврействе как нации и план создания особых условий для евреев в Палестине, что, по их представлению, поставит под удар евреев в других странах.

Разразился шквал протестов. В последующие несколько дней Вейцман, лорд Ротшильд, главный раввин Д. Г. Герц, раввин Гастер опубликовали ответные статьи в "Таймс"; и меньше чем через неделю сам 'Таймс" в редакционной статье уличил Объединенный комитет по иностранным делам в "воображаемых волнениях" и призвал их выступить в поддержку сионизма, который, по словам статьи, внушал евреям "гордость их происхождением".

Буря нарастала. Публиковались осуждающие резолюции от всевозможных сионистских и несионистских организаций, включая и ответственную за разжигание борьбы Англо-Еврейскую ассоциацию. Наконец совет депутатов, старший "партнер" в Объединенном комитете, представляющий все слои общины, принял резолюцию недоверия комитету и призвал его членов подать в отставку.

Неожиданно само представление о британской еврейской общине в министерстве иностранных дел стало меняться. Его чиновники перестали считать Люсьена Вульфа и его друзей истинным лицо еврейской общины. Объединенный комитет был распущен; но хоть клыки ассимиляторов и притупились, они по-прежнему представляли опасность. Сам расклад голосов при голосовании Совета депутатов — 56 к 61 — был знаменателен. И Жаботинский, и Вейцман познали его значение очень скоро.

Пока правительство находилось в ожидании новостей из Петрограда[372], которые дали бы возможность провести в парламенте билль о призыве иностранных подданных, русский министр иностранных дел Терещенко, по-прежнему сомневаясь, попросил посла Константина Набокова просветить его об общественном мнении Великобритании по этому вопросу. Набоков разыскал Жаботинского и отправил ему срочную телеграмму: "Возьмите отпуск и приезжайте".

Ответ Жаботинского Набокову был категорическим: "Англичане, и христиане, и евреи, разделяют единое мнение: призыв необходим. Среди евреев-иностранцев существует два мнения. В Уайтчепле считают, что нет. Я же и мои друзья — что необходимо.

У англичан, без различия вероисповедания, нет об этом двух мнений, есть одно: конскрипция. Среди эмигрантов-евреев два мнения. Одно — это мнение Ист-Энда: нет. Другое — мнение моих друзей и мое: да.

Почему?

Во-первых, я человек континентальный, считаю английскую систему добровольного набора вообще одной из величайших здешних нелепостей и сочувствую конскрипции вообще. Покуда есть на свете войны, до тех пор участие в войне есть обязанность, а не спорт для любителей. Во-вторых, на третий год такой страшной войны даже Гарибальди не удалось бы набрать много добровольцев. Энтузиазм потух. Сами коренные англичане теперь добровольно не идут, пришлось их брать принудительно. Смешно ожидать, чтобы Уайтчепл в 1916 году вдруг проявил боевое настроение, которое даже средний англичанин потерял уже в 1915 году; и глупо и несправедливо было бы ставить в минус Уайтчеплу то, что такого аппетита он теперь не испытывает и не проявляет.

Тем не менее Уайтчеплу поставят это в минус, и провал добровольного набора — теперь совершенно неизбежный — вызвал бы в английских массах беспримерный взрыв расовой ненависти. Этого допустить нельзя. Конскрипция!"[373].

Спустя десяток лет Жаботинский добавил живой комментарий, явно окрашенный его собственным опытом:

"Я и по сей день держусь того же мнения. И война, и военная служба — болезнь; верю, что когда-нибудь человечество от них излечится. Но до тех пор нельзя мириться с системой, при которой все бремя падает как раз на лучших патриотов, а равнодушные сидят дома. И неправда, будто волонтерская армия более "героична". Французские солдаты при Вердене были не "волонтеры". Гарибальди когда-то сказал: "Со второго дня службы не остается никакой разницы между добровольцем и рекрутом по набору". Это верно.

В наших батальонах были и те и другие. Даже из "лондонского" состава можно было насчитать несколько сот, записавшихся до призыва. Палестинские волонтеры, аргентинцы, турецкие военнопленные — в общем, больше трети всего легиона, — тем даже пришлось долго воевать с начальством, особенно с Генеральным штабом Алленби, пока их приняли на службу. Но в самом процессе службы разницы никакой не было. Я уже писал об этом: "шнейдер", кличка уайтчеплских конскриптов, стала у нас в конце концов почетным званием, синонимом хорошего солдата; и уайтчеплская молодежь это честно заслужила"[374].

Можно сказать, что учреждение Еврейского легиона стало фактом 10 июля 1917 года. В этот день Военное министерство разослало циркуляр всем частям британской армии, объявляя ожидаемое формирование "Еврейского пехотного полка". Командующим офицерам надлежало составить списки евреев — кадровых офицеров и унтер-офицеров, владеющих русским и идишем, для перевода в формирующуюся часть[375].

Два дня спустя Филипп Керр писал Жаботинскому, что Военное министерство довело до его сведения: "Первые шаги для организации еврейской пехоты были предприняты"[376].

Только теперь смог Жаботинский подбодрить друзей в Уайтчепле, которые, отчаявшись увидеть легион, всерьез подумывали о возвращении в Россию. Среди его писем есть одно, датированное 19 июля, представляющее собой стандартное письмо с призывом к получателю не возвращаться в Россию, поскольку правительство постановило сформировать легион. И лишь 27 июля Военное министерство заявило в прессе о проектируемом формировании полка. Было добавлено: "Внесено предложение, чтобы нашивки полка представляли щит царя Давида".

В то же день Паттерсон, командовавший батальоном дублинских королевских стрелков, был отозван из Ирландии на организацию Еврейского легиона.

Не дожидаясь его прибытия, генерал Геддес пригласил Жаботинского в свой отдел на заседание офицеров, посвященное методам вербовки.

Постановили, что в еврейской общине будет предпринята особая агитационная кампания.

Один из офицеров, однако, предостерег: "Нам следует ждать интенсивную кампанию в противовес нашей. Я имею в виду ту же группу, которая вмешалась в ваше предприятие в прошлом году, сержант

Жаботинский. Мной получены подробные сообщения: они уже распространяют самые разные слухи".

До Жаботинского тоже доходили сообщения о развязавшейся враждебной агитации.

"Те же типы, что и год назад, может быть еще и в усиленном составе, снова ходят по кофейням и уговаривают еврейскую молодежь "начихать на конскрипцию". Им, мол, известно, что правительство Керенского уже раскаивается в своем согласии, а Совет рабочих депутатов скоро заставит его и совсем отказаться от договора. И лучшее средство ускорить этот поворот назад — скандалы и повальный отказ от явки на службу. Но уж если кто согласен идти в солдаты, то куда угодно, лишь бы не в еврейский полк. Еврейский полк — ловушка; его пошлют не в Палестину, а в худшее пекло всего союзного фронта — Фландрию — и там бросят на убой. Сам Ллойд Джордж будто бы сказал: "Евреями мы заткнем все газовые щели"; и лорд Дерби сказал то-то; другой то-то, третий еще что-то, и так без конца.