— Когда самочувствие Его Величества ухудшилось, ни один лекарь не смог ни назвать болезнь, ни уж тем более предложить способа излечения, однако Вы велели обеспокоенным придворным усиленно трудиться, разделяя обязанности Его Величества, чтобы тем самым показать, что они действительно преданы своему правителю. Всё так было?

— Да, — кивнула Эктори, уже понимая, к чему клонит её противник, — касательно данного аспекта Ваши слова впервые совпадают с действительностью.

Министр скрипнул зубами, сдерживаясь от того, чтобы вспыхнуть, наорать на Жрицу и просто приказать стражникам бросить её в темницу. Посмотрев на Жрицу ближе, министр понял, что она вовсе не была женщиной или даже девушкой, а просто мелкой девчонкой, со словно насмешливым прищуром. И эта девчонка, подтверждая верность только что сказанных им слов, назвала все предыдущие ложью.

— Однако, — продолжил министр, с трудом вернув самообладание, — с того самого дня Его Величество не покидал своих покоев и не принимал никого у себя, кроме Вас, да жены с сыном, разумеется. Не было ли это Ваше разделение обязанностей попыткой сменить власть? Поведайте, чем же Вы занимались в покоях короля?

— Я делала всё возможное, чтобы излечить его. Должна признаться, у меня есть некоторые познания в лекарском деле. Иначе какая бы была от меня польза, если бы я умела только толкать речи да просить от богини чуда, подобно капризному дитя. Богиня готова помочь только тем, кто и сам работает, прилагая все имеющиеся у них знания и силы, мой долг как жрицы — на собственном примере показать это всем прочим её последователям. Я работала до изнеможения и требовала того же от придворных, ведь только так наши молитвы были бы услышаны.

Министр усмехнулся:

— Не лжёт ли нам Жрица? Быть может, её богиня не так уж и добра, да и молилась она вовсе не о спасении Его Величества, ведь никто не понимает того языка, на котором она говорит с богами…

Монор отказался больше терпеть то, что его дорогую Жрицу обвиняли в попытке убить его отца, а она воспринимала это спокойно, даже равнодушно, так, словно бы ей подобное было слышать вполне привычно, от этого он посчитал её ещё более оскорблённой:

— Жрица научила меня некоторым молитвам, я могу здесь и сейчас продемонстрировать их чудодейственное влияние, вот только нам нужен раненный. Вы, — молодой жрец указал на бывшего министра, — больше всех сомневаетесь в благих намерениях Наставницы, так давайте же на Вас и убедимся, — его рука скользнула к пристёгнутому к бедру ножу, скрытому под жреческим балахоном, Монор выставил небольшой клинок в сторону министра.

Эктори хотела было остановить слишком ретивого защитника, но передумала, решив глянуть, чем же всё закончится, ведь вмешаться она ещё в любом случае успеет.

Лицо министра перекосило от гнева, смешанного со страхом, он воскликнул:

— Этому учит ваша «добрая» богиня? Чего ещё можно было ожидать от веры, зародившейся у варваров, спускающихся с гор лишь для того, чтобы посеять хаос своими завоевательными походами… Я поверил бы в благостность намерений Жрицы, если бы её богиня продемонстрировала чудное исцеление Его Величества, а до тех пор нет никаких доказательств невиновности, только возможность, и, судя по тому, что Вы признались в навыках ле́карства, ещё и знания, как лишить Его Величество жизни и притом остаться якобы невиновной. Вы ведьма, хитрая и расчётливая! Только появление короля здесь и сейчас в полном здравии докажет вашу невиновность, но этого не произойдёт, ведь это именно Вы виновны в его «болезни». Сознайтесь, Вы отравили нашего правителя!

Министр, увидев, как Эктори неопределённо пожала плечами, мысленно улыбнулся тому, как всё хорошо складывалось: Его Величество не придёт, потому что от яда, отравлявшего его тело в течение больше чем хода, не было никакого спасения.

Эктори наконец ответила, на лице её было выражение глубокой усталости, словно бы ей приходилось в тринадцатый раз пересматривать одно и то же представление в надежде на новый сюжетный поворот:

— Вы уж определитесь: прокляла ли я Его Величество или отравила?

Министр негодующе воскликнул:

— А какая разница? Важен сам факт его смерти!

— Постойте, — холодно возразила Эктори, — Вы не можете определиться с тем, в чём же всё-таки меня обвиняете, и говорите, что это не важно. Но как можно вынести справедливый приговор, не определив, в чём же виновен осуждаемый? Да и откуда у вас такая уверенность в смерти правителя? Не потому ли, что Вы самолично причастны к этому?

Эктори замолчала на мгновение, достаточное, чтобы министр успел осмыслить, какую оплошность совершил, и вновь заговорила, словно вытягивая слова из его же разума:

— Да, действительно, неразумно было приплетать отравление, а следовало до последнего обвинять меня в ведьмовстве, ведь если же это был яд, то нет доказательств моей виновности. У ядов есть одна маленькая особенность: даже если они не оставляют следов на теле, ну или в теле несчастно убиенного, их остатки можно отыскать на вещах, если же ими пропитывались ткани, или на посуде, если же они добавлялись в еду. А вещи короля никто, кроме него, использовать не будет. Так вот, теперь, следуя Вашей уверенности в том, что наш славный правитель уже мёртв, вы осудите меня и казните, но не думаете же Вы, что наследник Его Величества и, если верить вашим убеждениям, ныне вдовствующая королева — глупцы, которые не смогут найти следов, теперь уже чисто из принципа?

— Всё это ложь, призванная опорочить меня! Вы подлая ведьма, подыскавшая яд, чтобы подставить меня! Ваша казнь — единственное спасение Лирга!

Министра законодательных дел поддержали, хоть и с меньшим энтузиазмом, чем он рассчитывал, прочие его коллеги и купцы, недовольные Жрицей, выступавшие в роли присяжных. Зал заполнил громогласный рёв, исходивший из множества глоток, сливавшийся в один утвердительный приговор: «Казнить ведьму!»

Монор подался вперёд, заслоняя собой Наставницу. Он был гораздо ниже её, хоть и шире в плечах, но из-за больших любопытных глаз и непослушных вьющихся волос выглядел совсем ребёнком, хотя ему оставался всего ход до возраста самостоятельности. Эктори едва заметно улыбнулась: уж его-то, в отличие от Скронора, она не уступит насмешнице Судьбе, его она уже воспитала, подготовила на пост верховного жреца, оставалось только довести до Роргоста, а на этом пути она его не оставит, не отвернётся, не позволит незаметно уйти.

Толпа работяг волновалась, их возгласы звучали в разнобой, но в какой-то момент их шум смог заглушить требования казни.

А потом внезапно всё стихло, все ощутили значимость происходившего, многие после утверждали, что в тот момент в зале суда присутствовала сама богиня, явившаяся защитить ту, что своими устами несла её волю. В воцарившемся пугающем беззвучии шелест одежд и тихое шарканье расходившейся толпы показались присутствующим оглушающим грохотом.

Толпа работяг расступилась, открывая дорогу королю, явившемуся словно по требованию министра в полном здравии.

Правитель Лирга величественно подошёл к Жрице, немного улыбнувшейся то ли ему, то ли собственному успеху, к своему сыну, искренне удивлённому произошедшему не меньше остальных, проговорил, обратившись к Эктори:

— Я рад, что ты на моей стороне, хотя порой это приносит только больше огорчений… Я убедился в твоей правоте.

Голмор взглянул на стражников, всё ещё преграждавших путь работягам, указал им на бывшего министра и его союзников, велел:

— Схватите их и бросьте в темницу. Командир, пошлите кого-нибудь к палачам, пусть готовят главную площадь для казни.

Глава отряда солдат выступил вперёд, отсалютовав королю, принялся распоряжаться, но тут Эктори жестом велела ему замолчать, слегка наклонившись к Голмору, который был ниже её почти на голову, заговорила, достаточно громко, чтобы все присутствующие услышали её, но тщательно делая вид, что слова предназначены только правителю:

— Не велите казнить их.

Голмор взглянул на Жрицу так, словно бы она спятила, но ничего не сказал, решив выслушать её до конца.