Давний знакомый подошёл к Эктори ближе, учтиво поклонившись, и с некоторой печалью в голосе произнёс:

— Вы всё же не носите мою брошь?

Эктори, слегка поджав губы, проговорила:

— По уставу Академии украшения больше одного пэ в диаметре запрещены. — Незаметно сунув кончики пальцев в медальон, всегда носимый ею в кармане, Эктори отыскала подаренную ей коробочку и достала брошь: — Но мы не в Академии, думаю, можно и надеть.

Она приколола вылитую из тёмного металла брошь поверх пуговицы, застёгивающей ворот зелёной блузки, и та встала так, словно это место всегда было для неё предназначено.

Слегка улыбнувшись, Эктори предложила пройтись и поинтересовалась:

— Как Вы меня узнали? Я-то думала, что со времени нашей встречи сильно изменилась.

Скульптор на мгновение замер, скользнув по Эктори изучающим взглядом, и ответил, улыбаясь так, что во всём выражении его лица явственно читалось опасение оскорбить:

— У Вас очень приметные волосы. Я поначалу хотел было окликнуть Вас, уточнить, не знакомы ли Вы с господином Корэром, но потом Вы обернулись, и я увидел Ваши глаза. Вам говорили, какие они у Вас удивительные? Эти глаза ни с чем не спутаешь. Они даже вдохновили меня на одну из работ. Пойдёмте, я Вам её покажу.

Эктори, отыскав взглядом преподавателя, о чём-то спорившую с таким же фанатичным любителем этого странного искусства, пошла следом за Скульптором. Вспомнив его работы, виденные несколько ходов назад, Эктори представила глаза совсем не на лице и в куда большем количестве, чем полагалось бы, и не ошиблась.

Скульптор, остановившись, указал ей на статуэтку, то ли юноши, то ли девушки. Фигура была худа до безобразия, так что грубо вытесанные шарниры выпирали, едва не прорывая кожу. Эктори с интересом присмотрелась внимательнее: выдолбленный из грубого камня «каркас» покрывала матовая полупрозрачная эмаль, она-то и создавала видимость кожи — тонкой и нежной, какой она могла быть разве что у арий. У фигуры не было ни рта, ни носа — на их месте размещались лишь углубления, на краях которых «кожа» натянулась, грозясь порваться. Зато глаз было в избытке. Они, выгравированные из прозрачных зелёных, бирюзовых и синих кристаллов, переходили на лоб, ползли по лысому затылку, распространялись по спине и расходились на разорванных в лохмотья рукавах.

Эктори вздохнула. С каждым новым творением Скульптора ей всё больше казалось, что он был подобен Тиллери — видящим… Или, быть может, в системе оборота этэ между мирами живых и мёртвых произошла ошибка, и у него сохранились воспоминания о минувшем воплощении. Эктори заглянула в глаза Скульптора, надеясь прочесть в них ответы на появившиеся у неё вопросы — подтвердить или опровергнуть предположения. Но деятель искусства истолковал её взгляд иначе и тут же начал рассказывать о процессе создания этой работы, как гранил и устанавливал драгоценные камни, стремясь повторить тот кукольный и холодный блеск, что был в каменных глазах арий.

Эктори хотела было возразить Скульптору, считая красоту глаз арий верхом мастерства творцов, но тут же спохватилась, вспомнив, что первым и самым ярким отличием представителей её вида были именно глаза с узором, проработанным настолько, что просто не мог он быть не рукотворным, с немного неестественным блеском.

Теперь тот, кто раньше представлялся Эктори просто чудаком, помешанным на образах из иных миров, оказался мастером, способным подметить то, что скрылось от её зрения, считавшегося столь хорошим, что сравниться с ним не могло ничьё прочее.

От мыслей арию отвлекла преподаватель, бесцеремонно перебившая воодушевлённо болтавшего Скульптора, приняв его за простого проходимца из-за потрёпанной перепачканной одежды.

Эктори оглядела женщину, что притащила её сюда, воодушевлённо болтавшую про красоту выставки, рассказывающую о мыслях, вложенных автором в свои творения, перевела взгляд на Скульптора, чьё лицо выражало смесь самодовольства и негодования. Ария мысленно усмехнулась потехе Судьбы: она надеялась выпросить для преподавателя какую-нибудь безделицу и этим заполучить больше списанных баллов, которые позволят пропустить занятия, но теперь даже получить автограф будет проблемой.

Встав так, чтобы оказаться ровно между Скульптором и преподавателем, Эктори заговорила тоном, каким при назревающем разладе говорила её мать, с удивительным смешением властности, снисхождения и учтивости:

— Позвольте мне познакомить вас. — Она кивнула на преподавателя: — Это женщина, благодаря которой я сегодня оказалась в этом зале. Она работает в Академии, где я учусь. — Перевела взгляд на Скульптора: — А этот господин — тот, кто создал все экспонаты, выставленные в этом зале.

Преподаватель тут же перевела удивлённый взгляд на Скульптора и принялась извиняться за то, что вмешалась в их с Эктори беседу. Ария чуть приблизилась к деятелю искусства, опустив руку ему на плечо, заставляя того запрокинуть голову, чтобы смотреть ей в глаза, и спросила тоном, в котором чётко звучало утверждение:

— Может быть, Вы, помня о благодарности господину Корэру, моему брату, согласитесь оставить этой женщине свой автограф?

Скульптор, отшагнув, проговорил:

— Только если госпожа Ар согласится попозировать мне.

Эктори еле заметно нахмурилась: слишком много этот Скульптор себе позволял. Помня о том, как ещё недавно он лебезил перед её братом, она совсем не ожидала этой попытки диктовать свои условия. В сложившейся ситуации читался явный просчёт Корэра — он, стремясь снять с себя побольше ответственности, слишком много свобод дал этому, пусть и уникальному, чудаку. Плюсом было ещё и обещание, данное никчёмным императором, которое, похоже, придётся исполнять его младшей сестрёнке. Что было ей так же неприятно, Скульптор понял, кто она, ведь до этого Эктори точно не называла имени. Тут был её и только её промах — не стоило упоминать, что Корэр ей брат. Теперь этот сумасшедший ваятель сможет похвастать, что создавал украшения и для дочери Империи, а в подтверждение этому послужат сканы с выставки, ведь на входе в музей Эктори дала согласие на их распространение. А где реальные истории про украшения, там и выдуманные про то, как она «позировала». Впрочем, это могла быть лишь излишняя мнительность о собственной значимости, которую ей в своё время привила мать.

Эктори, стремясь показать, что ей нельзя так просто поставить ультиматум, изменилась в лице, поменяла стиль речи, теперь подражая во всём отцу, и сказала тоном, неприемлющим возражений:

— Когда у меня будет такое желание, я приду к Вам. А сейчас прошу начеркать своим пером на бумаге пару слов.

Скульптор, надеявшийся заполучить в качестве модели саму Ар, вытащил из кармана нелепых бесформенных штанов потрёпанный блокнот, вырвал лист с каким-то наброском, написал что-то с обратной стороны, протянул преподавателю, а после, учтиво поклонившись, сообщил: «Мне, пожалуй, уже пора», — и потянулся к руке Эктори, собираясь на прощание поцеловать её. Эктори в ответ сделала вид, что не поняла жеста, и сухо кивнула. Такое прощание набирало в последнее время в цивилизованных мирах всё большую популярность. Всему причиной было падение Империи и отход от её устоев, ведь имперцы диктовали правило о дистанции в шаг или полтора, позволявшей в случае неприятного поворота беседы принять любые необходимые действия и в случае таких действий от противника успеть сориентироваться. «Новые аристократы», — как успела их про себя обозвать Эктори, — наоборот, стремились подойти к собеседнику как можно ближе, думая, что так им удаётся создать более непринуждённую атмосферу.

Эктори, обернувшись на преподавателя, произнесла:

— Я добилась того, чего Вы хотели. Жду списания баллов, и мне пора. До завтра.

Ария, шмыгнув в ближайший дверной проём, отправилась на Оргос, в Роргост.

На центральной площади города-крепости, напротив дороги, шедшей к замку управителя, теперь возвышался белокаменный храм. На постройку его ушло больше хода по местному времени, и каков же был результат? В сравнении с Имперской архитектурой он был груб и массивен, но на Оргосе, скорее всего, не отыскалось бы строения более аккуратного и изящного.