Она постоянно приходит ко мне во снах, но сегодняшний сон был другим. Он был таким же, как тот, который мне приснился после нашего первого секса. Он не был сном. Он был видением. И Настя… Она была не плодом моего воспалённого воображения. Она была настоящей.

Появляется Тоха. Как и каждую ночь здоровается и садится на край постели.

Все эти дни я был в сознании, но будто сторонним наблюдателем в собственном теле. Но нельзя же всю жизнь прятаться от реальности. В этом сне любимая сказала, что кругов Ада девять. Что если она говорила не о кругах, а о днях? Девять дней…

Решение принимаю мгновенно. Если через три дня мы не найдём её, то на четвёртый для меня всё будет кончено. Я в любом случае не живу, так какой смысл растягивать агонию и продолжать пустое существование?

Забиваю лёгкие кислородом, который врезается в лёгочную ткань иглами, раздирая в кровь, и задаю другу вопрос, который сейчас имеет самое большое значение:

— Ты веришь, что она умерла?

Оборачиваюсь, чтобы иметь возможность видеть его лицо во время ответа.

Антон какое-то время смотрит на меня, а потом с горячей уверенностью обрубает:

— Я верю, что она жива.

И эта вера горит в его глазах. Она звучит в его интонациях. Она растекается по воздуху, проникая в меня.

— Пока хоть кто-то верит, надежда не угаснет. — выдыхаю тяжёлые слова, которые сказала Настя в моём странном сне, понимая, что это самая важная истина.

Отворачиваюсь к окну. Если Тоха не сдаётся, то какого хера я опускаю руки? Я нужен своей девочке. Она не могла умереть. Не могла так просто оставить меня.

— Север, пять дней назад нашли ту самую тачку, на которой этот уёбок увёз Настю. — тяжёлый выдох. Сжимаю кулаки, вгоняя отросшие ногти в кожу ладоней. — На руле её отпечатки и… Её кровь на водительском сидении. Эта мразь сказала, что задушила её, но тогда…

Перевожу взгляд с друга на затянутое тучами небо. Сжимаю зубы до скрежета, потому что озвученная Ариповым информация порождает ещё больше вопросов, на которых сейчас нельзя зацикливаться, иначе я просто не протяну эти три ебаных дня. Закрываю глаза, чтобы избавиться от рези и жжения.

Антон подрывается на ноги и, цепляясь в мои плечи мёртвой хваткой, начинает меня трясти и орать:

— Блядь, Артём! Верь, блядь! Верь!

— Я верю, Тоха. — выбиваю сквозь зубы. У меня нет права сдаваться. Поднимаю на друга воспалённые глаза и добавляю уверенно. — Мы должны найти её.

Приятель глухо выдыхает и приваливается спиной к шкафу.

Я жадно глотаю воздух, которого слишком долго был лишён.

Даже если моя девочка выжила, то через что ей пришлось пройти? Если Должанский солгал об этом, то были ли правдой остальные его слова? Если он изнасиловал её…

Остервенело трясу головой, изгоняя из неё убивающие мысли. Нельзя сейчас расклеиваться. Моя любимая сильная. Она бы не сдалась, и я не должен.

— Пришёл в себя? — сипит приятель, сканируя моё лицо.

— Не уверен. — выдыхаю убито. В себе ли я? — Но, Тох, если она… Блядь… Я не смогу без неё.

— Ты слышал, что я сказал тебе? Она уехала на машине. Сама. Наверняка кто-то подобрал её по дороге и отвёз в больницу. — бомбит вроде ровно, но всё равно срывается на некоторых словах, выдавая собственную неуверенность.

— А если эта мразь её забрала?

Цепляю его глаза, задавая мучающий вопрос. Мы оба понимаем, что этот вариант нельзя отбрасывать, и именно он является самым вероятным. И самым ужасным.

— Мы найдём её. Живой.

Я стараюсь верить его словам, но выходит слабо. Страх липкой ледяной хренотенью растекается не только по телу, но и душу заполняет.

Как мне пережить ещё три дня, не думая о том, через что пришлось пройти Насте? Не представляя, что с ней произошло? Не загибаясь от догадок, что даже если она жива, то как сможет жить со всеми ужасами, через которые ей пришлось пройти? Со всем тем дерьмом, в которое её окунула эта мразь? И смогу ли я хоть чем-то ей помочь?

Как бы ни хотелось снова уйти в себя и погрузиться в анабиоз, чтобы не свихнуться к хуям, вынуждаю продолжать функционировать не только своё тело, но и мозг. Разгоняю все ужасающие мысли, сохраняя ясность сознания.

Заставляю себя поесть. Пусть и приходится заталкивать в себя жратву, но сейчас мне просто необходимы силы.

Три дня…

Надо просто протянуть эти три проклятых дня, а потом всё кончится. Если мы не найдём Настю, то я просто не смогу жить без неё.

Входя в спальню, бросаю короткий взгляд на подушку, скрывающую пистолет, который должен оборвать моё одиночество.

Спрячь пистолет в сейф и больше никогда не думай об этом...

С тяжёлым вдохом опускаюсь на кровать, вытаскивая из-под подушки свою смерть. Какое-то время тупо пялюсь на ствол, сжимая в руках. Прикрываю веки, опуская палец на курок.

Глухой выдох. Четырёхзначный код. Трёхдневная отсрочка.

Спать даже не пытаюсь. Так же, как и натянуть одеяло на окоченевшее тело. Впериваю глаза в потолок, прокручивая перед расфокусированным взглядом все улыбки, сменяющиеся эмоции, взмахи ресниц, оттенки взглядов своей девочки.

— Держись, малыш. Я верю, что ты справишься. Мы вместе сможем пережить это. Я верю. — шепчу непослушными губами.

И сам понимаю, что так оно и есть. Ну, конечно, верю. Не может быть иначе.

В ушах стоит фраза, брошенная ледяным голосом:

Хотелось посмотреть, захочешь ли ты трахать её после меня. Слабую. Сломленную. Униженную. Грязную…

Я ни за что на свете не откажусь от неё, что бы ни случилось. Если он сломал её, то я сделаю всё, чтобы вернуть любимую к жизни. По-другому просто нельзя. Она моя. В каком бы состоянии она не была, я не просто приму, но и буду любить ещё сильнее.

Только ближе к утру ловлю себя на том, что даже не допускаю мысли, что её нет в живых. Эта уверенность рождается где-то в районе замершего сердца и расползается по венам вместо пересохшей крови.

Давление в груди ослабевает, и даже дышать становится немного легче.

Она жива. Жива!

Это осознание вынуждает меня подорваться с кровати и начать мерить нервными шагами комнату, разгоняя мыслительный процесс.

Если слова этого уёбка о том, что он задушил её — ложь, то насколько правдивы и остальные? Он сказал, что тра…

Блядь! Нет! Не могу даже думать об этом!

Трясу башкой, пока комната не начинает раскачиваться.

Глубокий вдох. Треск рёбер. Зубы в сцепку. Пальцы в кулаки. Густой выдох.

Если Настя была за рулём той тачки раненная, то даже если бы он смог добраться до неё… Она потеряла много крови и вряд ли была способна к сопротивлению, а значит…

Сотня незаконченных предположений.

Откуда кровь? Он её порезал? Как этот урод мог насиловать её, если она истекала кровью? Чем больше крови теряет человек, тем сильнее ослабевает, а это значит, что она не могла кричать и вырываться.

Возможно ли такое, что всё сказанное этим ублюдком было плодом его больного воображения?

Если моей девочке удалось сбежать от него, и этими словами он просто хотел забрать у меня надежду?

Но где же она в таком случае? Почему её до сих пор не нашли?

Тоха рассказал, что в том месте, где была обнаружена тачила, уже всё обыскали, но следов никаких. Собаки теряли след на другой стороне дороги, а это может… Нет, не может, а должно значить, что Настю кто-то забрал. И это не уёбок, просто потому, что Настя уехала на его машине. Но кто тогда? Куда её увезли? Почему в полицию не поступало заявление о том, что кто-то подобрал на дороге раненную девушку? Вряд ли она где-то в городе или даже области, потому что ориентировки на неё отправлены в каждое медучреждение. Ими же залеплены все столбы, подъезды и доски объявлений.

— Где же ты, родная? — выжимаю хрипом, разглядывая десятки висящих над кроватью фоток. — Я обязательно найду тебя. Я верну тебя домой.

Едва затянутое тучами небо начинает сереть, бужу Тоху, храпящего на диване.

Внимательно осматриваю то место, где нашли тачку. Бесконечные дожди смыли все следы, но я будто чувствую её присутствие здесь острее, чем где-либо.