Я прошел над Алазанью,

Над причудливой водой,

Над седою, как сказанье,

И, как песня, молодой,

Уж совхозом Цинандали

Шла осенняя пора,

Надо мною пролетали

Птицы темного пера.

Предо мною, у пучины

Виноградарственных рек,

Мастера людей учили,

Чтоб был весел человек.

И струился ток задорный,

Все печали погребал:

Красный, синий, желтый, черный, —

По знакомым погребам.

Но сквозь буйные дороги,

Сквозь ночную тишину,

Я на дне стаканов многих

Видел женщину одну.

Я входил в лесов раздолье

И в красоты нежных, скал,

Но раздумья крупной солью

Я веселье посыпал.

Потому, что веселиться

Мог и сорванный листок,

Потому, что поселиться

В этом крае я не мог.

Потому, что я прохожий,

Легкой тени полоса,

Шел, на скалы непохожий,

Непохожий на леса.

Я прошел над Алазанью,

Над волшебною водой,

Поседелый, как сказанье,

И, как песня, молодой.

Старик стоял в купели виноградной,

Ногами бил, держась за столб рукой,

Но в нем работник, яростный и жадный,

Благоговел пред ягодной рекой.

Гремел закат обычный, исполинский,

Качались травы, ветер мел шалаш,

Старик шагнул за край колоды низкой,

Вошел босой в шалашный ералаш.

Худые ноги насухо он вытер,

Смотрел туда, долины сторожил,

Где в море листьев, палок, перекрытий

Сверкали лозы, падали ножи.

Все выведено было черной тушью,

Какой-то кистью вечно молодой,

Он, горсть земли зажав, прилег и слушал,

Шуршал в руке кремнистый холодок.

И холодок шел по кремнистым жилам.

Лежал, к земле прижавшись, не дрожа,

Как будто бы передавая силу

Тем смуглым лозам, людям и ножам.

Журчал в купели теплый сок янтарный,

И солнце, сжато солнечной грядой,

Столы снегов залив лиловым жаром,

Распаренным висело тамадой.

Еще живы клоаки и биржи,

Еще голой мулатки сосок,

Как валюта, в полночном Париже

Окупает веселья кусок.

Еще в зареве жарких притонов,

В паутине деляг и святош

И на каторжных долгих понтонах

Распинают людей не за грош.

Но на площади старой Бастилии

Тень рабочих колонн пролегла,

Целый век поколенья растили

Эту тень боевого крыла.

Чтоб крыло это власть не задело,

На изысканных улиц концы

С черепами на флагах трехцветных

Де-ля-Рока прошли молодцы.

Белой розы тряся лепесточки,

Вождь шагал, упоенно дыша,

И взлетали на воздух платочки,

И цилиндры качались спеша.

И приветствуя синие роты,

Проносился кликушеский альт,

И ломался каблук у красоток,

Истерически бивших в асфальт.

Чтоб крыло это власть не задело,

С пулеметом на черном плече

Гардмобилей тяжелое тело

Заслонило Париж богачей.

И над Сеной, к сраженью готовой,

Я увидел скрежещущий сон —

Лишь поставленных в козлы винтовок

Утомительно длинный разгон.

И под ними играли прилежно

Дети, роясь в песке золотом,

И на спинах пикейных и нежных,

Тень винтовок лежала крестом.

Деды их полегли у Вердена,

Где простор для погоста хорош.

Ты отцов их дорогой надменной

На какие форты поведешь?

О Европа! Покажется, будто

В этот час на тебя клевещу —

Не Давидом, в сандальи обутым,

Ты стоишь, зажимая пращу, —

Голиафом, готовым для казни,

Кровожадного пыла жена,

Ну так падай с хрипением навзничь,

Справедливой пращой сражена!

В равнине, на холмов откосе, —

Ну, где б ни привелось, —

Навстречу Фландрия выносит

Багряный шелест роз.

Как ни взгляни — повсюду розы,

Но истины ушли

Не в эту сладостную россыпь,

А в серый слой земли.

Под ним лежит необозримый

Солдатский Пантеон,

Но все уносит синим дымом,

Так унесен и он.

И в это сумрачное лето

Я снова вижу их,

Чей крик, не получив ответа,

Под известью затих.

Был день, закат, что шел, трезвея,

По рвам, как по рабам,

Как по ступеням Колизея,

По брошенным домам.

И часовых все глуше гнуло

Усталости кольцо,

Пока ипритом не пахнуло

В померкшее лицо.

Какие б розы ни свисали,

Хотя бы на пари, —

Но я кровавых тех красавиц

Не привезу в Париж.

Я не хочу, чтоб розы Фландрии

Стояли на окне,

Они пустыннее, чем ланды,

Чем Альпы при луне.

Они безжалостней, чем поле,

Где шли траншей круги,

Но их срывают поневоле,

Затем, что нет других.