— Слева вижу движение меток и контуры без цвета. Текст и цифры читаю правым. На радаре второе поле, может, поможет заметить сдвиг точки, — сказала она. Я подтвердил, что ни на левую руку, ни на левый глаз в расчёте не закладываюсь. Ника кивнула.
С подготовкой внутри корабля мы закончили ещё за полчаса до вызова. Планшет Ники я закреплял перед её креслом на старом тугом кронштейне: держать его левой рукой ей было нельзя. Пружина заржавела от сырости. Я поспешил, не удержал лапку, и скоба треснула углом рамки мне в лоб. Бугай как раз висел на видеосвязи в углу монитора и всё видел.
— Хорошее начало перед дорогой, капитан, так ты ещё до выхода из порта сам себя без всякой Кромки спишешь в лазарет, — тут же прокомментировал бригадир из своей рубки.
Я молча потёр ушибленную бровь ладонью, перехватил неподатливую скобу клещами и со второй попытки намертво посадил планшет в паз на уровне её глаз. Следом я прошёл по всем отсекам от рубки до кормы, проверяя каждую стойку и каждый замок на переборках.
В дороге любой незакреплённый предмет превращался в снаряд при рывке на тросе. Поэтому я притянул ремнями ящики на полках, привязал у переборки шлюза нашу сумку с инструментом весом в двенадцать килограммов и уложил в шкаф у входа два запасных троса так, чтобы любой из них легко вынимался одной правой рукой без участия левой.
Затем я по очереди проверил по биркам четыре баллона на шесть, шесть, два и два человеко-часа. Тратить их сегодня мы не собирались, но знать давление на каждом вентиле до отхода от причала полагалось по правилу.
Ещё до сигнала тревоги Аркадий Вельд зачитал по каналу список построения и перекроил состав групп. Судно с семьёй «Ладья» ещё с вечера подало заявку о потере половины тяги по паспорту, поэтому распорядитель перевёл его вместе с «Кувалдой» из нашего хвоста в группу посередине, а Бугай одним словом подтвердил, что берёт соседей на буксир с первого часа движения.
«Вещая Мара» осталась главной в хвостовой группе и шла замыкающей — по первому пункту договора и по скорости корвета третьего уровня. Вельд напомнил по связи: решение о сцепке при аварии принимает капитан по критериям массы и тяги. Диспетчерская только подтверждает.
Возражать тут было нечего. У грядки номер три под Куполом я сам поставил подпись под этими строчками, соглашаясь отрабатывать стоянку и снабжение в общем строю.
После перевода двух бортов в середину в нашем исходном хвосте остались четыре судна — «Мара», семейный транспорт «Верба», катер артели и грузовой борт «Шкив». По уставу к ним в пути должны были присоединяться любые отставшие корабли из средней группы. Я свёл на один экран массы с поправками на груз, расположение точек сцепки и число людей на каждом борту.
Ника проверила мою таблицу по паспортам правым глазом и сразу указала пальцем на строчку «Вербы», где я ошибся в массе с поправкой. Я исправил цифру. Диспетчер прислала перечень готовых к старту судов без единой пустой графы.
В сто сорок четыре часа захваты узла номер двенадцать разомкнулись и отпустили «Мару» последней в строю хвоста. Я плавно отвёл корвет от кольца на маневровых двигателях, глядя на экран обзора сзади, где в темноте быстро уменьшались дуги Новой Гавани, в которой мы прожили шесть суток.
За это время перед глазами прошли очередь у окошка регистрации, переборы струн под сводом, детская линия мелом под скамьёй, два моих глубоких сна за пределами своего борта и пожилой сварщик из бригады Бугая, который остался на станции. Сам же флагман конвоя с жилыми ярусами и оранжереей уходил по отдельному коридору по своему графику. Прежней стоянки в системе больше не существовало, раздача воздуха на кольцах закрывалась навсегда. Как пройдёт свой маршрут сама махина станции, я знать не мог.
До четвёртого часа пути конвой шёл строго по графику. Маяки стояли вдоль размеченной трассы через каждые сорок минут хода, головная группа растягивалась впереди, середина двигалась медленнее с «Кувалдой» и широкой «Ладьёй» на тросе в конце её строя, а мы держали хвост на заданной дистанции, постоянно сверяя интервалы по сетке радара и следя за тем, чтобы никто из соседей не вывалился за боковую границу коридора.
На экране обзора ясно различались соседи: свет в жилом модуле «Вербы», короткий катер артели, открытая ферма «Шкива». Впереди, в средней группе, шёл крупный рудовоз «Гранит» с открытыми бункерами под руду.
Ника заранее проверила связь с рудовозом по общему каналу. Мне запомнился голос капитана «Гранита»: короткая пауза перед каждым числом, в конце доклада — «принято». Я вернулся к почасовой разметке.
Каждые сорок минут я сверял прохождение маяков, каждые пятнадцать мы обменивались отметками с диспетчером. В конце часа я проверял топливо, записывал остаток в журнал от руки. Под подошвами всё это время мелко дрожал настил.
На разгоне из-за поджимавшего сзади фронта мне пришлось дать на двигатели больше тяги, чем хотелось при расчёте на стоянке. Сращённую из двух половин конфигурацию ощутимо повело в сторону от оси, по переборкам между бывшей «Кассандрой» и «Марой» прошёл сухой гул, и показатель диагностики корпуса на табло упал с восьмидесяти до семидесяти шести процентов.
Шов удержал удар. Силовые крепления приняли почти предельную нагрузку, и Борт это записал. Четыре потерянных пункта до новой стоянки уже не вернуть.
— Минус четыре пункта прочности на разгоне, Марк, а буксировка пойдёт уже отдельной статьёй расхода, — предупредила Ника, удерживая на экране таблицу топлива рядом с сеткой маяков, где на свободном ходу без троса один час движения списывал из баков ровно один час стандартной тяги.
Она вела перекличку с группой хвоста без пауз. Женщина-капитан с «Вербы», у которой в каюте лежали трое детей, отвечала быстро и с подробностями, катер артели раз за разом бросал в канал одно слово «идём», а капитан «Шкива» по фамилии Дёмин докладывал сухо и по форме. К пятому часу тревога слышалась у всех, кроме людей артели, привыкших ходить под буксиром в любую смену.
На отметке сто сорок восемь часов с нами связался сам Тарас Бугай. Без привычных шуток бригадир спросил, как идёт хвост, выслушал мой ответ о падении прочности на разгоне и прямо предупредил, что с «Ладьёй» на сцепке развернуться и прийти к нам назад не сможет.
Беда началась почти сразу. Ещё на исходе четвёртого часа рудовоз «Гранит» стал терять тягу, отстал от середины строя и по регламенту перешёл в ответственность нашего хвоста, причём в заявке перед выходом за ним числились шесть человек, а его корпус на экране обзора заметно смещался к краю размеченной полосы.
На пятом часу у рудовоза встали маршевые двигатели. Голос его капитана пробился сквозь треск помех с той же паузой перед цифрами, но оборвался уже без привычного «принято» в конце фразы, а на мой повторный вызов борт не ответил вовсе, оставив на частоте только сигналы аварийного маяка.
Следом пришёл второй удар. В сто сорок девять часов сорок минут замолчал и шедший перед нами «Шкив», чей маяк принялся отбивать сводку каждые тридцать секунд — отказ обоих режимов двигателей, герметичный отсек, рабочее жизнеобеспечение и четыре живых человека внутри.
Ника открыла паспорта обоих бортов. «Шкив»: малая масса с поправкой на груз, совместимый узел сцепки на корме. По «Граниту» — работающий маяк, отказ маршевых, данных жизнеобеспечения нет. Шесть человек значились только в старой заявке, их состояние никто не подтвердил. Масса в два с половиной раза больше «Шкива», боковой узел сцепки закрыт грузовой секцией.
Между двумя застывшими судами лежало сорок минут хода на маневровых, а до закрытия линии коридора оставалось около двух часов. Я вывел на экран взаимное положение точек, увидел, что кормовой узел «Шкива» развёрнут прямо к нам по курсу без всякого обхода, и попросил Нику считать вслух остаток наших двенадцати часов топлива в баках по всем вариантам.
— Буксировка «Шкива» до линии займёт два часа, заберёт шесть часов топлива и оставит нам ещё шесть в запасе, а подход к «Граниту» с обходом его грузовой секции, сцепкой сбоку и выводом такой массы потребует не меньше четырнадцати часов тяги даже без всякого резерва, — чётко назвала числа она.