Через десять минут после стыковки с В-12 диспетчер приняла технический журнал под регистрационным номером. Бригада «Схода» выйдет к аварийному борту через час, двух механиков с флагмана известят отдельно. Доставка семейного письма подтверждена. Наша вахта закончилась передачей файлов. Тело Карпова осталось на «Шпонке», его письмо уже было у семьи.
В шлюзе после продувки я стянул через голову шлем, положил его на колени и несколько минут сидел на скамье в расстёгнутом скафандре, наблюдая, как испарина от дыхания медленно сходит со стекла забрала от краёв к середине.
Ника молча сидела напротив со своим шлемом в руках. Она не торопила меня и не заводила разговоров о причине пробоя, затем тихо поднялась и первой ушла в рубку, а я посидел на лавке ещё минут пять, прежде чем подняться следом.
К этому моменту лента «Рубки» уже гудела новостью о находке. Подробностей осмотра никто на кольцах не знал, однако сам факт гибели Карпова и списания за «Отсрочку» выплыл наружу, и теперь десятки позывных упоминали наш сращённый корвет и «Кувалду» Бугая, требуя ответить, сработала ли на самом деле купленная за триста шестьдесят клёпок минута.
Я понимал их интерес. Каждому капитану в секторе хотелось заранее знать, стоит ли услуга таких денег или в минуту пробоя журнал просто спишет счёт в пустоту, но единственное подтверждение хранилось у меня чужим голосом и предназначалось мне одному.
Выкладывать три фразы Карпова на обозрение чата я не собирался. Едва я отвернулся от прокрутки, как в личный канал постучался незнакомый позывной без названия судна и предложил сорок клёпок за любую последнюю запись со «Шпонки», включая техническую выгрузку момента применения.
Я оставил запрос без ответа. Ровно через пять минут тот же отправитель молча поднял цену до шестидесяти клёпок.
— Не вздумай отвечать. Промолчишь сейчас — он решит, что ты набиваешь цену, и через четверть часа предложит сотню, — негромко сказала Ника из кресла, следя за окнами на мониторе.
Она угадала с точностью до минуты. Через пятнадцать минут покупатель выложил на экран предложение в сто клёпок переводом до конца часа, и я подумал, что при дальнейшем молчании он мог бы дойти и до двухсот, но такой суммы в канале не появилось, а мой курсор остался на месте.
— Он отправил эту запись тебе. Не портовому рынку, не чату и не службе «Схода», — сказала Ника.
Я кивнул. Понимал и сам, но ей нужно было произнести правило хотя бы раз. У шлюза я проверил манометры четырёх баллонов и записал остаток в тетрадь. Два полных шестичасовых цилиндра стояли нетронутыми. Два расходных после двух часов работы на «Шпонке» показывали по два человеко-часа. Всего шестнадцать часов: шесть плюс шесть плюс два плюс два.
Через сорок минут после нашей стыковки к кольцу узла В-12 подошли двое техников службы с планшетами в руках. Их катер ещё только готовился к выходу на «Шпонку», поэтому внутрь нашего корпуса они заходить не стали и провели опрос прямо через створ шлюза.
Старший техник с усталым лицом и нашивкой на куртке сверил номер нашего допуска, уточнил срабатывание команды входа и спросил, трогали ли мы какие-нибудь предметы внутри отсеков.
— В грузовом отсеке на полу лежала сорванная с креплений третья синяя ёмкость с воздухом, так что я поднял её, закрепил в стойке рядом с двумя другими и проверил целостность пломбы, — без утайки ответил я, стоя у комингса.
— Зачем вы её переставили? — поднял глаза от экрана специалист, и когда я честно ответил, что не знаю, он секунду смотрел на меня, а затем сделал пометку в протоколе.
Нарушением он моё действие не объявил, но попросил впредь ничего не двигать до прихода бригады. По положению сорванных вещей рассчитывают волну при разгерметизации. Затем спросил о сообщениях со «Шпонки». Я назвал разрешённую договором адресную копию в личном разделе и добавил, что семейный пакет мы не открывали.
— В вашей личной записи есть технические данные о состоянии корпуса, датчиков или ходовой части? — уточнил старший.
— Нет, технических сведений там нет.
Предъявлять текст или звук он не потребовал. Подтвердив по планшету, что семейное отправление давно доставлено адресату на флагмане, а причину пробоя правого борта установят только после осмотра судна на месте, старший кивнул и повернулся к выходу, тогда как его молодой молчаливый напарник задержался у люка на секунду, посмотрел мне в лицо и лишь потом шагнул следом.
На семидесятом часу отсчёта по настилу рукава прогрохотала тележка с пустыми баллонами, и к нашему открытому шлюзу пешком подошёл Тарас Бугай с маленьким свёртком в руке. Он поздоровался кивком. Не проходя в рубку, бригадир положил на откидной стол у люка рабочий тюбик герметика под вскрытие сухогруза. В ведомости сразу записали шесть клёпок — удержат из первого рабочего окна, на семьдесят втором часу.
— Ты же вчера говорил, что выдашь расходник на месте работ, — напомнил я, глядя на тубу с кольцом на крышке.
— А у тебя тут разве не ремонтное место В-12, капитан, так что не придирайся к словам хотя бы сегодня, я просто зашёл по пути с кольца, чтобы потом у переходника со свёртками не возиться, — ответил Бугай, обведя рукой наш причал.
До первого окна оставалось два часа. Тарас оглядел моё лицо под лампой и посоветовал хоть немного поспать или поесть. Его бабка, сказал он, всегда говорила: пустое брюхо и чужая беда работу за человека не сделают. А на разделке переборок ему нужны рабочие руки. Он хлопнул по переборке так, что звон секунду стоял в ушах, и зашагал к «Кувалде».
Уснуть на корабле я не мог. Уходить тоже не хотел. Взял со стола свёрток, сорвал плёнку с тюбика и пошёл к изгибу соединительного шва. Я знал, что он исправен: около восьми часов назад проверяющие прогрели металл на третьем уровне допуска, осмотрели все двенадцать стяжек и подтвердили восемьдесят процентов прочности.
Я провёл ладонью по металлу спайки. Шов был холодным и ровным. Вместо того чтобы убрать расходник на полку до смены на сухогрузе, я свернул колпачок и прижал носик к валику. Медленно выдавил первую тонкую полосу, разгладил пальцем поверх целого металла. На изломе положил вторую заплату, затем третью линию. Тюбик опустел до дна.
Ника всё это время молча сидела в кресле у входа в рубку. Она видела каждый мой шаг до самого конца и не вмешивалась, пока я не вытер пальцы ветошью и не замер с пустой тубой в руке.
— Шов был исправен ещё с приёмки, процент прочности в журнале не вырос, а шесть клёпок и рабочий тюбик под заказ ушли зря, — спокойно сказала она.
— Знаю. Помнил до первой полосы, на второй и на третьей, — ответил я, не выпуская пустую тубу. Ника без упрёка напомнила, что материал выписали под вскрытие переборок через два часа. Я пообещал сначала проверить на сухогрузе, понадобится ли герметик, и только тогда просить у Бугая новый тюбик.
Я замолчал на секунду. Посмотрев на полосу поверх шва, я спросил, что бы на моём месте сейчас заклеивала она сама.
— Ничего. Ты сейчас занимался не швом, — ответила Ника. Я согласился. Она подошла, забрала из моей ладони пустую тубу и положила рядом с упаковкой. Больше к разговору не возвращалась. Журнал списал материал: исправность осталась на 80 %, в кассе ноль, топлива одиннадцать часов. Обязательства выросли с сорока двух до сорока восьми клёпок против условных семидесяти двух за три будущих окна.
К семьдесят второму часу шкалы показание основного контура опустилось до 80 человеко-часов. Из прежних восьмидесяти восьми часов за шестичасовой отрезок ушло восемь — по четыре часа дыхания на каждого из нас двоих за время на своём борту, тогда как два часа вылазки на «Шпонку» ушли из расходных баллонов у шлюза, а новых приходов воздуха не было.
Мы сидели в рубке, дожидаясь выхода к модулю артели. Ника повернула голову от экрана и спросила, купил бы я сам себе «Отсрочку».
— С нашим нулём в кассе и сорока восьмью клёпками долга мне её разве что под залог твоей половины корвета дадут, — попробовал отшутиться я. Журнал, конечно, никаких кредитов под корабль не предлагал. Ника попросила представить, что триста шестьдесят клёпок у меня уже есть.