Вокруг стульев понемногу собирались капитаны и механики с кольца В. Люди здоровались за руку, перекидывались фразами о сметах и фильтрах, а у края настила секретарь с планшетом сверял названия судов по списку, отмечая явку каждого борта до открытия заседания.
Я занял двенадцатый стул. Ника встала позади, положив правую руку в перчатке на планку спинки, и всякий раз, когда я хотел перебить выступающего с места, её пальцы сжимали пластик, удерживая меня от выкрика.
На пятнадцатом стуле в расстёгнутой куртке сидел Тарас Бугай. Он повернулся ко мне, сиденье жалобно скрипнуло. Капитан «Кувалды» замер и с опаской посмотрел вниз.
— Могли бы на такой корпус ставить два стула под один голос, — проворчал Бугай вполголоса, и мы с ним обменялись короткими усмешками до начала речи.
Вельд вышел к полукругу без трибуны и микрофона. За три минуты распорядитель изложил расчёт, назвав двадцать кораблей конвоя, восемь бортов с семьями и тридцать одного ребёнка на них. Затем добавил: прогноз Чёрной Кромки пока оставляет время на проход по размеченному коридору. После ухода флагмана кольца закроются до новой стоянки.
Выдавать больше флагман не мог: его жилым ярусам тоже требовался воздух. По расчёту службы, если сохранить всем судам сорок восемь часов, семьям на переходе не хватит суток дыхания. Сокращение остальных квот до тридцати двух давало им аварийный резерв.
Капитан с седьмого стула спросил, почему нельзя урезать норму на четверть вместо трети. Вельд показал таблицу расхода. Если переход затянется, он созовёт ещё один сбор, но возвращения старой нормы навсегда не обещает. Женщина с восемнадцатого стула, позади которой стояли двое детей, молча кивнула.
Я поднял руку. Получив слово по имени корабля, я напомнил залу, что на шестиместном корпусе «Вещей Мары» мы идём вдвоём, а контур после сварки у нас один и не делится переборкой при аварии или пробое.
— Второго контура нет у большинства судов в этом зале, — ответил Вельд. Тогда я напомнил, что нас специально позвали за способность видеть опасность раньше остальных. Без воздуха мы не сможем нести вахту. По ряду прошёл шум, кто-то бросил слово «особенные». Провожатый у прохода поднял глаза, и шум стих, прежде чем секретарь успел записать помеху.
Вельд записал мой довод. Однако менять расчёт он отказался, прямо ответив перед собранием, что потребность тридцати одного ребёнка весит для конвоя больше полезности одного необычного борта.
Слова о корабле, который видит удар раньше других, прозвучали вслух перед двумя десятками капитанов. Обратно эту фразу не вернёшь. О нашей заявленной особенности теперь знали и в оранжерее у Вельда, и на всех двадцати причалах рабочего кольца. Ни одного лишнего часа квоты мы не получили.
Я посмотрел вдоль полукруга. В ряду сидели восемь капитанов с семьями и двенадцать без семей, но после упоминания детей никто из двенадцати не хотел брать слово и жаловаться на свой дефицит вслух. Захотелось встать и уйти. Я остался на стуле — проголосовать лично.
Секретарь с планшетом вышел к первому креслу. Я всё ещё надеялся, что двенадцать бортов без семей не станут голосовать против собственных лёгких. Но соседи смотрели в пол. Подними-ка руку против детской квоты.
Начался подсчёт. Секретарь шёл вдоль стульев и считал поднятые руки, но в середине счёта сигнал заднего хода погрузчика за контейнерами заглушил часть слов секретаря, поэтому я принялся считать ладони глазами по всему ряду.
За сокращение поднялись одиннадцать рук, против — девять, включая меня и Бугая. Капитан с седьмого стула, только что споривший о четверти вместо трети, теперь голосовал «за». Видимо, само перераспределение он поддерживал. Кто-то выкрикнул из заднего ряда; секретарь отметил помеху и после паузы объявил, что норма в тридцать два часа принята с пятьдесят шестого часа отсчёта.
Исход решили два голоса. С пятьдесят шестого часа мы теряли по шестнадцать человеко-часов каждые сутки, и пока вокруг со стуком убирали складные стулья, я продолжал сидеть на двенадцатом месте, глядя в палубу.
Ника молча стояла за мной и не убирала ладонь с планки спинки. Упрекать меня за выступление она не стала, хотя мы оба понимали, что публичный спор против детской нормы не принёс нам ничего, кроме косых взглядов соседей по строю.
Подошёл Бугай. Он тронул меня за плечо, заставил встать со стула и вполголоса пояснил, что голосовал против не ради меня лично, а против самого деления судов по наличию семьи, ведь завтра семья может появиться у любого капитана в этом строю.
— Нечего сидеть с таким лицом, потому что воздух можно взять у людей на кольце, — сказал он. Я сразу спросил, продаст ли он нам часть запаса с «Кувалды». Бугай покачал головой: у него артель, а не лавка. Артельный запас не продаёт ни своим, ни чужим. Может свести с человеком на нашем кольце — есть свободный резерв и встречная нужда в нашем товаре.
— Сколько возьмёшь за знакомство? — уточнил я.
— Сегодня сведу даром, раз уж проигравшие на сборе должны держаться вместе. А завтра могу стать злым и вспомнить про деньги, — усмехнулся капитан. Обычно я требовал назвать все условия заранее. Сейчас возвращаться в рубку с дырой в шестнадцать часов не хотелось, и я согласился пойти посмотреть.
Согласие на знакомство ещё ни к чему не обязывало. Мы с Никой забрали из своего шлюза у двенадцатого узла оба упакованных тюбика герметика, полученных вчера у кладовщика под расписку, и двинулись следом за широкой спиной Бугая по настилу кольца.
Мы шли полчаса. По дороге вдоль кольца В Бугай коротко назвал имя соседа и его судно, а у самого бокса в двух узлах от нашей стоянки пахло горячим металлом и звенел настил под ногами, когда в шлюзе малого транспорта «Шпонка» нас встретил капитан Ефим Карпов.
Ему было около сорока лет. Худой, со впалыми щеками, светлыми бровями и нашитыми в разное время разноцветными заплатами на коленях комбинезона, он ходил втроём с двумя работниками без семей на борту, так что собрание урезало норму и его судну до тех же тридцати двух часов.
За его спиной в проёме шлюза виднелся узкий коридор транспорта с закопчёнными переборками и связками шлангов на крюках. Сам Карпов держался спокойно и без суеты, только пальцы его правой руки машинально тёрли край старой тканевой заплаты на колене, пока он разглядывал нас троих.
Карпов сразу попросил оба наших заводских тюбика герметика. По его словам, по корме «Шпонки» ползла течь, очередь ремонта на верфи подходила только через неделю, а склад отказывался давать материал из-за прежних долгов экипажа перед портом.
— Дам за оба тюбика шестнадцать человеко-часов воздуха прямо в ваш контур, — предложил Карпов. Цифра в точности совпадала с нашим суточным срезом, и я уже собрался спорить о малой цене за два заводских тюбика со склада, но чужая течь не ждала, а прежде всякого торга следовало проверить, откуда взялся этот воздух.
Ника спросила первой. У стены шлюза стояли четыре одинаковых баллона со стандартными разъёмами. Три — под синими пломбами «Схода», четвёртый — под личной красной пломбой владельца. Она попросила назвать источник запаса.
— Три синих — это рабочая норма объединения, её я не трогаю, — ответил Карпов, положив ладонь на четвёртый вентиль, — а под красной пломбой лежат мои шестнадцать часов личного дополнительного резерва на случай, если течь на корме пойдёт быстрее.
Я ещё раз спросил про красную ёмкость. Карпов менял свой резерв на возможность заделать корму сейчас и не доводить до беды. Нам двоим шестнадцать часов давали восемь часов дыхания, его экипажу из троих — пять с лишним. О самой течи мы знали только с его слов.
— Я всё посчитал сам, — повторил хозяин транспорта. Ника посмотрела ему в лицо и прямо уточнила, что после передачи этой ёмкости дополнительного резерва сверх синей нормы у него на борту не останется вовсе, на что Карпов спокойно ответил, что резерва не останется, зато кормовой шов будет закрыт.
Я повернулся к Бугаю. Он стоял у переборки со скрещёнными руками и сразу ответил на мой взгляд: его дело — познакомить двух владельцев. Сам ничего не отдаёт и не получает, а состояние своих судов капитаны знают лучше. Впрочем, от будущей благодарности с обеих сторон он не откажется.