Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— У вас в паспорте стоит сращённый корвет третьего уровня, а такого типа в классификаторе отродясь не значилось, да ещё и контуры сведены вручную из двух баз. Без проверки вашу вентиляцию в сеть кольца пустить не имеем права. Сами вы чисты, можете идти в город по пропуску. Кораблик пока постоит на замке, — развёл он руками, глядя на экран контроля.

Для нас двоих путь внутрь станции открылся без новых поборов и досмотров. А вот четыре контейнера Тихона Бельского остались намертво запертыми в нашем трюме под запретом выгрузки, хотя нужный склад получателя по схеме находился всего в двух уровнях от нашего кольца, так что донести ящики можно было бы хоть на руках, если бы не пломба карантина на переходном люке.

Впрочем, сваливать срыв заказа на портовый карантин было бы самообманом. Срок доставки истёк ещё в конце двадцатых суток, сразу после нашей восьмичасовой сборки у старой станции. Мы тогда только готовились встать под трос Бугая и пили воду за столом из обрезка переборки. Теперь в графе заказа стояло «просрочено», многоточие внизу контракта по-прежнему ничего не объясняло. Тихон на мои вызовы не отвечал.

Ещё перед самым уходом с борта я специально спустился в трюм, посветил фонарём на крепления стяжек и попытался определить содержимое ящиков хотя бы по заводской маркировке на гранях или углах. Никаких букв, цифр, накладных или складских штампов на стенках не нашлось, на свинцовых пломбах темнел только простой круг без подписей внутри, а Борт на запрос выдал короткое «нет данных». Срывать целые пломбы ради любопытства я не решился. Запер трюм до выяснения.

Стяжные ремни держали все четыре контейнера на месте без малейшего люфта. Мы тащили эти пять с третью кубометров через шторм, буксир и перекройку корпуса, берегли чужие печати пуще своего воздуха, а теперь груз лежал камнем в двух пролётах от заказчика, не принося нам ни клёпки расчёта, ни освобождённого места.

Едва мы вышли из тамбура на первый жилой уровень флагмана, как на плечи легла почти полная тяжесть, от которой мы совершенно отвыкли после тридцати процентов на обломке рынка, восьми часов работы на тросах в вакууме и двух суток на буксире. Уже через сотню шагов по настилу коридора у меня с непривычки заныли оба колена, а подошвы ботинок казались залитыми свинцом.

Ника шла медленнее меня и крепко держалась правой рукой за поручень у стены; левая с захватом висела вдоль куртки без опоры. Поймав мой взгляд, она спокойно заметила, что у меня сейчас точно так же гудят суставы и тяжелеют ступни, потому что после дрейфа кровь резко приливает в нижнюю половину тела и сосудам требуется время, чтобы вспомнить вес.

Я перевёл взгляд на переборку рядом с её локтем. Поручни тянулись вдоль панелей в два ряда: верхний на уровне пояса взрослого, нижний — на высоте детского плеча. Нижний был затёрт маленькими руками до блеска. За неделю так не затрёшь.

За поворотом коридор вывел нас на широкую галерею, открывавшую вид сразу на три яруса порта. По схеме у входа здесь насчитывалось больше сотни причалов. Добрую половину клеток занимали корабли, которые уже никуда не летали: двигатели давно мертвы или сняты с рам. Распахнутые шлюзы выходили прямо в коридоры жилья. Корпуса стали квартирами — с фамилиями и номерами на табличках у люков, ковриком на пороге и даже цветком с пятью лепестками, нарисованным мелом на обшивке.

— Они здесь живут, — негромко сказала Ника, глядя на ряд обжитых люков.

— Сняли движки и сделали из кораблей квартиры, — пробормотал я, на что Ника сухо добавила, что у жильцов зато всегда есть вид на очередь у ворот.

Сама по себе толпа в галерее после людного рынка меня не удивляла. Но через минуту мимо нас прошла женщина с двумя детьми: старший мальчуган упрямо тянул мать за рукав к лотку со сладким, младший сидел у неё на руке. Они словно ходили этим маршрутом каждый день. Я прикинул возраст младшего и вспомнил свои три недели в секторе. Если здесь успели родить и вырастить детей, людей переносило сюда в разное время. Впрочем, с этой догадкой можно было подождать — сначала плата за причал.

На щите у лотка висел лист семейных квот. Воздух рассчитывали помесячно, а не часами до смены. Взрослая доля шла отдельной строкой, детская — на треть меньше, с пересчётом по возрасту. При рождении ребёнка норму увеличивали с нового расчётного периода, если заявление подавали в течение трёх суток.

— Значит, у всего этого воздуха здесь есть свой владелец, — сказал я, дочитав лист до подписи.

— Не владелец, а распорядитель, — тут же исправила меня Ника.

— Для того, кто этим воздухом дышит, разница небольшая, — возразил я, однако она ответила, что для того, кто подаёт заявление на квоту, разница между хозяином и распорядителем огромная.

Пока мы поднимались по переходу ко второму уровню, из динамиков под потолком лилась негромкая струнная музыка. Каждые несколько минут диктор объявлял, что семейные рационы выдают на третьем уровне с четырнадцати до шестнадцати часов и занимать очередь за другого человека запрещено. Музыку на время объявлений даже не приглушали.

Через двадцать минут ходьбы по ярусу объявления пошли третьим кругом, а мелодия начала второй оборот. После двух суток под неровный гул двух корабельных вентиляторов я не ожидал, что музыка будет так действовать мне на нервы.

— Как тут у них эту музыку вообще отключить? — не выдержал я.

— Напиши заявление в трёх экземплярах, — без улыбки ответила Ника.

На развилке второго уровня нас вежливо остановили двое сотрудников службы порядка в серых куртках с нашивками, но без видимого оружия на поясах. Один изучил наш пропуск с планшета — по паспорту мест шесть, людей в наличии двое, карантин лежит только на корпусе, а без сопровождения нам доступны уровни с первого по третий.

— Вам в какую именно регистратуру требуется пройти — по правам или по жильцам? — уточнил сотрудник, и пока я соображал, что этих служб в порту две, Ника сразу выбрала регистратуру прав.

— Тогда идите по левому коридору до зала, только учтите, что очередь там строго личная и отход от места больше чем на десять минут автоматически снимает ваш номер, — предупредил он.

— А если человеку в туалет понадобится отойти? — прямо спросил я.

— Десять минут туда и обратно, два поворота направо по коридору, — спокойно ответил сотрудник. В журнале Борта такого правила не было. Приходилось спрашивать у людей.

В зале регистратуры прав перед нами сидело около двадцати человек, причём приём у столов шёл без криков и скандалов примерно по пять минут на каждого посетителя. На стене у табло висел лист с регламентом Схода, запрещавшим служащим менять порядок индивидуально, а под гербом из трёх колец в шапке документа Новая Гавань официально называлась портом и флагманом Схода.

Когда на табло высветился наш номер, мы подошли к столу, за которым работала служащая примерно пятидесяти лет с гладко зачёсанными волосами и должностным бейджем без имени на груди. Её планшет лежал на столешнице строго параллельно краю стола.

Не заглядывая в наши браслеты, она назвала «Вещую Мару», третий уровень, двух владельцев и неоплаченные сто восемьдесят две клёпки. Спросила, можем ли мы внести сумму прямо сейчас. Услышав отказ, уточнила, сможем ли заплатить до истечения семидесяти двух часов пропуска. Я снова ответил, что нет. Она без всякого выражения отметила оба ответа в форме.

Служащая подняла глаза и объяснила, что верхняя ставка пошлины назначена из-за третьего уровня и неизвестного типа корпуса. Без подтверждённого дохода порт не выдаёт кредит в клёпках, но принимает долю в правах на судно как обеспечение. Заявку подаёт сама портовая служба, размер доли определят при рассмотрении. До этого корабль остаётся в гостевой связке, а люди пользуются пропуском. Ремонтную стоянку, верфь и постоянный воздух будут рассматривать отдельно, после урегулирования пошлины.

Я ждал, что нам назовут сумму штрафа или срок отработки, но вместо этого снова услышал слово про долю.

59
{"b":"982685","o":1}