— Никакая тут не одна задача, проблем две, и обе сейчас висят на мне, — упрямо повторил я, с трудом освобождая зажатое плечо из узкого кольца.
Ника спокойно придержалась правой ладонью за кромку люка и посмотрела на меня сверху вниз со ступеньки своего отсека.
— Тогда посчитаем твой трюм. Всего восемь кубов. Пять с третью занимают четыре контейнера Тихона, ещё полтора — старый пустой баллон из-под воздуха. Полкуба уходит под двенадцать пустых гильз от топлива. Места в корме меньше одного кубометра. Моё кресло, блок антенн и попутный товар на продажу туда вместе не влезут, — разложила она цифры.
— Гильзы я могу хоть сейчас выкинуть за борт, — нашёлся я, вспомнив звякающие под сеткой цилиндры.
— Полкуба — уборка в кладовке, а не решение, — отрезала Ника, и выбрасывать тару никто из нас не пошёл.
Я тут же сменил заход и кивнул в сторону рубки катера, напомнив, что её посудина вообще никуда не летит и висит у причала мёртвым грузом. Ника даже не поморщилась и сама без запинки перечислила все поломки — двигатели марша мертвы, шлюза и рабочего скафандра для выхода в пустоту нет, прочность корпуса держится на отметке 61 %, а заплата смотрителя на левом борту годится только для стоянки у стенки.
— Вот видишь, положение у тебя куда хуже моего, — попытался подытожить я.
— Мой катер видит место, куда не может долететь, а твой корвет летит туда, где в упор ничего не видит, — ответила она.
В этот миг позади зашуршала резина рукава, и в гофру со щупом диагностики наперевес протиснулся механик Бугая. Он секунд десять молча слушал нашу перепалку, переводя взгляд с клёпаного бока «Мары» на переборку катера, а потом коротко хмыкнул и назвал нас обоих калеками, которые просто хромают на разные ноги.
Я велел ему идти заниматься делом. Парень не спешил: Бугай поручил сначала проверить тягу на моём борту. Постучав щупом по кожуху трубы и сверившись со своим экраном, механик прямо указал на правый крен из-за невыправленной центровки, отметил рывки на торможении и задержку клапанов манёвра в полсекунды, а под конец кивнул на «Кассандру», у которой тяги не осталось вовсе.
— Спасибо за диагноз, — буркнул я.
— Не за что, мне капитан за смену уже заплатил вперёд, — отозвался мастер и полез дальше в катер ковырять его мёртвые двигатели.
Вернувшись к себе в рубку, я сел в кресло, положил ладони на подлокотники и заново свёл все остатки по журналу на борту. В кассе уже четвёртые сутки подряд после расчёта с хирургом и смотрителем висел ноль, топливо стояло на отметке 17 часов, корпус держал 83 %. В контуре дыхания — 48 человеко-часов, сутки жизни на нас двоих. Четыре баллона в шлюзе хранили отдельные 24 человеко-часа. Их я пока не трогал.
Четыре контейнера Тихона Бельского по-прежнему лежали в трюме с целыми пломбами Конклава, срок их сдачи истекал завтра на исходе двадцатых суток, и то поле с многоточием внизу договора начинало беспокоить меня всякий раз при открытии вкладки груза. Подумав секунду, я запросил у Борта данные по обоим привязанным к причалу судам и получил сравнительную таблицу.
Суда: «Мара» / «Кассандра»
Тип: малый корвет / наблюдательный катер
Уровень: 2 / 1
Эффекты: повышенный запас хода / дальний обзор и пеленгация
Ограничения: малая ёмкость трюма и запрет добычи / отказ маршевых и отсутствие шлюза…
Я перечитал обе половины таблицы по очереди. Возможности двух кораблей складывались между собой как две части сломанного ключа, однако многоточие в конце нижней строчки ясно намекало, что система показывает далеко не весь список проблем.
Вечером Ника пришла ко мне в рубку и принесла пластиковую панель со схемой, удерживая вес правой рукой, а захватом из металла лишь прижимая край снизу. Клешня глухо щёлкнула о пульт, и кнопки масштаба на рамке она нажимала только пальцами правой кисти, каждый раз чуть поворачивая корпус к экрану.
Посмотрев на дужки захвата, она вдруг тихо сказала, что до сих пор чувствует прежние пальцы. В уме разжимает ладонь, чтобы отпустить угол экрана, а механизм на культе остаётся намертво сомкнутым. Ей пришлось перехватить панель, правой рукой отжать рычаг сбоку у основания заглушки и высвободить край пластика, а я молча подвинул схему ближе к середине стола.
На поле экрана рядом лежали два разреза со всеми узлами силы, трубами контуров и переборками отсеков. Поверх чертежей обоих бортов жёлтым пунктиром шли парные метки, стрелки углов и столбцы цифр в том старом формате, который журнал на борту не смог прочитать ещё на разбитом лайнере и которого в штатной документации отродясь не водилось. Линии сходились с точностью до миллиметра.
— Откуда разметка? — спросил я, наклоняясь над столом и всматриваясь в мелкие значки.
Ника обвела ногтем жёлтый контур вдоль шпангоута.
— Антенны катера видят насечки под углом прямо на металле обшивки и на кольцах «Мары». Сначала принимала за точки для ремонта. Вчера сверила шаг на обоих корпусах: метки стоят парами, с постоянным допуском на разницу стандартов, — пояснила она.
По расчёту выходило, что старая разметка прямо указывала способ соединить два несовместимых по паспорту судна в одно целое. Ника предложила вручную разрезать обшивку по линиям, сварить силовые кольца, свести контур дыхания в общую магистраль и получить в журнале новый паспорт корабля, потому что сама Система работу руками не сделает и лишь зарегистрирует результат после проверки швов и согласия обоих капитанов.
— А если мы сварим железо без подписи в системе? — уточнил я.
— Тогда в ведомости сектора так и останутся два корабля, просто приваренных друг к другу боками, без общих контуров и единого управления, — ответила она. Кто нанёс метки на борта, она не знала. Предположила давних строителей: тех, кто размечал коридоры и ставил маркеры в пустоте.
Я сразу вспомнил точки затишья за обломками, где гасился гамма-фронт, но никаких имён или справок у нас не прибавилось, и кем бы ни были те мастера, их насечки на нашей обшивке существовали здесь и сейчас. Тогда я вернулся к цифрам и спросил, сложатся ли при переделке характеристики двух судов.
Ника не стала приукрашивать расчёт и прямо разложила будущие потери по пунктам.
— Простой суммы не выйдет. Отсек жилья и трюм станут больше нынешней «Мары», но меньше суммы двух корпусов: часть кубатуры съедят шов и разводка труб. При прежнем двигателе и выросшей массе часовой расход топлива поднимется. Шов придётся регулярно осматривать, а разгон просядет из-за центровки, возможно, надолго, — предупредила она.
Весь этот список недостатков прозвучал сухо, причём Ника отдельно подчеркнула, что выкладывает минусы до моей подписи, чтобы потом никто не упрекнул её в утайке. Я усмехнулся. Доклад звучал как реклама наоборот, однако она спокойно возразила, что вместо двух калек, которые поодиночке не способны решить ни одной задачи и обречены гнить у причальной стенки, мы получим один работающий корабль, способный сам дойти до порта и взять груз.
Я поймал её взгляд и вслух подумал, что по сути вся затея сводится к обычной слесарной подгонке допусков, сразу предупредив её, чтобы она даже не вздумала называть это свадьбой. Ника не улыбнулась. Она молча подвинула панель прямо под мои руки для проверки, и я принялся искать в плане уязвимое место, начав с главного вопроса о том, кто на новом борту будет считаться капитаном.
— В регистрацию вписываются оба владельца на равных правах, все решения по кораблю принимаются совместно, а если один из капитанов нажимает запрет, судно просто стоит на месте, — сразу ответила она.
— Тогда мы с тобой проторчим у первого же перекрёстка до скончания века, — предрёк я.
Ника спокойно отбила этот довод напоминанием о том, что нам обоим нужно как можно скорее выбираться из нулевой кассы, поэтому стоять на месте ни одному из нас не выгодно. Следом я спросил, что случится, если при резке вручную металл поведёт и кольца вообще не сойдутся по осям.