Значит, внутри каждого из них тикал свой собственный отсчёт от секунды выхода из гнезда.
Во второй серии я поменял местами порядок гнёзд в меню и пустил четвёртый номер первым, а первый — последним. Результат тот же: на сорок восьмой секунде после отцепки клешни застывали.
Тогда я решил проверить, не зависит ли этот сбой от угла полёта или наводки на одну цель. На радаре вокруг нас висело несколько обломков на разном удалении, причём самый дальний камень болтался в шестистах метрах левее носа, и чтобы вывести все четыре гнезда на линию пуска веером, мне потребовалось сдвинуть сам корабль.
Я отметил точку подхода на сетке радара и включил малый ход.
Внизу экрана вычислитель сразу выдал мне время манёвра — 4 минуты 00 секунд до точки остановки. Я держал палец на кнопке сброса тяги, поглядывая на цифры расстояния и на глыбы за стеклом рубки, которые начали очень резво смещаться навстречу носу.
Уже через минуту стало ясно, что цифры на экране врут. Камни росли перед глазами куда быстрее, чем шёл таймер на панели, так что вместо обещанных четырёх минут мы выскочили к точке за две минуты сорок секунд, и мне пришлось гасить скорость вручную, пока корпус с лёгкой дрожью останавливал разгон.
— Почему расчёт времени расходится с подходом? — спросил я вслух у экрана.
В строке журнала тут же выскочил ответ Расчёт выполняется по стандартной модели корпуса. Сама программа при этом исправляться не собиралась и продолжала считать путь по какому-то чужому шаблону, зато я с удовольствием отметил про себя, как легко этот корабль слушается руля — стоило мне чуть тронуть ползунок курса, как машина без раскачки вставала на линию.
Эта лёгкость хода сыграла со мной злую шутку. Обрадовавшись тому, как быстро судно режет расстояние, я совсем не подумал, какую скорость наберёт сборщик, если отправить его к камню на шестьсот метров.
Я разметил четыре камня веером и нажал пуск.
Аппараты выскочили из-под днища в четыре стороны. Три из них шли не спеша к соседним обломкам, а четвёртый, получив приказ дойти до глыбы в шестистах метрах, сразу взял разгон и быстро пошёл к краю сетки радара.
Тридцать секунд. Сорок. Сорок восемь.
Все четыре точки на экране снова погасили значки работы. Три сборщика тут же замерли возле камней и по моей команде «Возврат» поползли обратно к днищу, а вот четвёртый, набравший ход на длинном участке, после отключения программы не затормозил и по инерции полетел дальше в темноту.
Я трижды ударил пальцем по кнопке возврата для четвёртого номера, но расстояние между нами росло с каждой секундой, и вместо отклика на экране всплыла строчка Объект 4: вне зоны управления.
Рука моя уже дёрнулась к запуску двигателя, чтобы догнать пропажу, но взгляд вовремя упал на остаток горючего. Манёвры у камней уже съели час из запаса, оставив мне Топливо: 21 час тяги, и жечь драгоценное горючее ради того, чтобы поймать в пустоте железку, которая всё равно глохнет через сорок восемь секунд и не возит руду, было глупо.
Я убрал пальцы с пульта. Четвёртая точка погасла у края круга, а я ещё минуты две водил глазами по сетке. Свалить потерю на чужую ошибку не выйдет: сам отправил аппарат так далеко, не проверив предел связи.
Из четырёх сборщиков у меня осталось три.
Только теперь, выдохнув в стекло шлема и вернувшись к схеме во вкладке «Борт», я догадался нажать пальцем на самую верхнюю строчку описания корпуса, которую раньше пропускал мимо глаз ради кнопок тяги и запасов.
Поверх схемы открылось окно паспорта.
Там значилось Имя борта: Мара, Класс: корвет, Уровень: 1, Скорость: выше нормы, Ёмкость: ниже нормы, а строка в самом низу Штатная добыча: недоступна по причине… обрывалась тем же троеточием, что и условие пересмотра в моей карточке.
Я прижал обе перчатки к шлему и выругался. Хорош проверяющий, нечего сказать — сначала потерял сборщик и сжёг час топлива на опыты, и только потом открыл паспорт корабля, где прямо написано, что добыча на этом борту закрыта.
Само слово «Мара» сразу напомнило мне игру, которую мы с Гошей проверяли полгода назад. Там так называли нечисть: по ночам садилась спящему человеку на грудь, путала мысли, тянула силы до утра. Кто и зачем дал такое имя космическому судну, я знать не мог.
— Ну здравствуй, Мара, — тихо сказал я в рубку и пару секунд ждал, не мигнёт ли что-нибудь на пульте в ответ. Экран молчал.
Два других пункта из паспорта уже сошлись с тем, что я видел сам. Скорость выше нормы я только что проверил на деле, когда мы прошли четырёхминутный участок за две минуты сорок секунд, а чтобы разобраться со строчкой про ёмкость, я открыл чертёж трюма.
На схеме кормы было показано двенадцать кубов объёма, однако четыре куба сбоку горели серым цветом как закрытые, а мне для погрузки оставались только восемь.
Для сравнения я на минуту развернул ленту общего канала связи. Многие уже нашли радар и пробовали грызть камни вокруг себя. В чате мелькали цифры: один парень на корвете радовался, что его сборщики тащат в трюм на сорок кубов уже третий камень подряд, а кто-то на барже жаловался, что свои двести кубов он такими темпами будет набивать до утра.
Сорок кубов на корвете и двести на барже против моих восьми из двенадцати.
Конечно, заглянуть в чужие экраны и проверить их слова я не мог, но разница была понятна и без того, причём никакой кнопки для открытия четырёх серых кубов на моей схеме не было — с таким карманом вместо трюма возить дешёвый камень не имело смысла, даже если бы мои сборщики вдруг заработали.
Я ещё раз перечитал строчку Штатная добыча: недоступна по причине… и задумался. В любой программе запрет обычно привязан к одному конкретному действию, и если система отключает сборщики на сорок восьмой секунде, это ещё не значит, что она помешает мне открутить деталь своими руками и занести её на борт через шлюз.
Проверить эту мысль можно было только на деле.
Поискав цели на радаре, я нашёл в трёхстах метрах правее по курсу не камень, а четырёхметровый кусок обшивки от какого-то судна, который медленно крутился в темноте среди мелких осколков.
На подход и торможение у этого листа ушёл ещё час топлива — в строке запаса осталось 20 часов тяги, — зато когда я поставил корабль рядом и посмотрел в окно рубки, то сразу увидел по краю рваного железа ряд крупных болтов с шестигранными головками.
Я проверил ключ в пенале на поясе, отстегнул ремни кресла и, помня свой прошлый удар коленом, медленно, перебирая руками по скобам от стены к стене, переплыл из рубки в проход к шлюзу.
Дверь за моей спиной закрылась на замок, насос за переборкой откачал воздух из камеры, и внешняя створка ушла вбок, открывая передо мной чёрную яму без пола и перил.
Я замер у порога, вцепившись обеими руками в поручень. Одно дело — глядеть на звёзды через стекло из кресла, и совсем другое — когда в полуметре от твоих носков кончается пол и начинается пустота, где до куска железа висит пятнадцать метров вакуума.
Пару секунд я не мог разжать пальцы, потом заставил себя посмотреть на пояс, взял карабин троса, пристегнул его к кольцу у входа, дважды со всей силы дёрнул фал рукой и только тогда осторожно оттолкнулся от порога.
Выплыв наружу и погасив рывок тросом, я сразу оглянулся на свой корабль.
Снаружи «Мара» совсем не походила на тот плоский чертёж с экрана. Передо мной висело узкое, приплюснутое сверху и снизу тело длиной около тридцати метров с острым носом, одним стеклом рубки и разведёнными к корме двумя раструбами сопел.
Обшивка её была почти чёрной, без блеска; только по граням далёкий свет звёзд давал слабый отлив бронзы. Под днищем виднелись четыре гнезда сборщиков — три закрытых и одно пустое после моей ошибки. У шлюза краска стёрлась до металла, края сопел покрывала копоть. Ни номера, ни имени «Мара» на бортах не было.
Судно выглядело старым, но очень крепко сбитым, хотя верить одной лишь внешности после всех фокусов с пультом я не собирался.