Между кораблями темнела туша грузового судна примерно вдвое крупнее корвета. Носовая секция транспорта сохранилась целой, зато правый борт посередине был разворочен — его так и не разобрали до конца; единственный уцелевший разведчик ползал вдоль обшивки снаружи, но что творится внутри за переборками, показать не мог.
На двух километрах дистанции направленная связь давала задержку в полсекунды. Из-за этого сдвига первые две минуты разговора выходили рваными — стоило начать фразу одновременно с Лариной, как приходилось тут же замолкать, пропуская встречное слово.
Когда я уже поднялся из кресла, чтобы идти к шлюзу, низкий голос с хрипотцой остановил меня у переборки. Ника напомнила, что прежде чем браться за резак, следует закрыть сделку — она даёт разметку этого грузовика и ведёт меня по отсекам всё время вылазки, а я прямо сейчас передаю всю запись сухого сна, отметка которого встала в поле раньше точки решения.
— Какую именно запись? — уточнил я, возвращаясь к пульту.
Перед глазами тут же всплыло видение первых суток — малый корабль с тремя огнями, удар сбоку от пятна, нитка света от носа к корме и распад корпуса на три куска в облаке крошки. Видеофайла в памяти Борта от того видения не осталось, о чём я сразу сообщил в микрофон, добавив, что существуют только строка в диагностическом поле каюты и собственная память.
— Поле уже есть, нужны слова, — спокойно отрезала Ларина через полсекунды и на вопрос об объёме потребовала отдать все подробности до последней.
Я положил пальцы на кромку консоли и задумался. Пока картина жила только под черепом, я один знал, где в ней зияют дыры и чего не хватает, а надиктованный файл превращался в отчуждаемый предмет — запись можно переслать третьему лицу, продать на рынке скупщику или разложить по строчкам, как в конторе разбирали баг-репорты.
Когда я прямо спросил, зачем понадобилась эта история, Ника после полусекундной паузы ответила одним словом «Сверять».
— С чем сверять? — спросил я, нажав на тангенту, и услышал короткое «Со своими записями».
Больше она не добавила ни звука. То ли Ларина сама ловила такие же сны наяву, то ли собирала по сектору свидетельства, как та женщина в оранжевом скафандре с блокнотом на рынке, но давить дальше не имело смысла — по тону чувствовалось, что на следующий вопрос ответа уже не будет.
Разговор вернулся к практической выгоде. В обмен на текст Ника обещала подсветить скрытые обрушения и ловушки внутри наполовину вскрытого транспорта, а заодно заранее предупредить, если к объекту сунется кто-нибудь со стороны.
Одного битого грузовика за такую откровенность показалось мало. По привычке оставлять зазор при торге я потребовал разметку этого судна плюс ещё трёх следующих корпусов подряд, причём с сопровождением на всё время наружной и внутренней работы.
На том конце луча к полусекунде задержки прибавились ещё две секунды тишины. Затем Ларина ответила, что даст этот борт и только два следующих, потому что топлива в баках катера осталось на три объекта.
— Договорились, три корпуса и обзор на всё время работы, — согласился я.
Я прикинул остатки на борту. Четыре штуки требовал уже по инерции торга. С одним запечатанным тюбиком герметика, шестью с половиной тубами еды, забитым трюмом и девятью сутками до сдачи контейнеров Тихону Бельскому корвет и сам не потянул бы длинную серию разборок. Выжимать из чужого бака последние капли незачем.
Торг уложился в пять минут. Открыв блокнот на экране пульта, я принялся надиктовывать воспоминание вслух, выстраивая фразы сухо и последовательно, словно оформлял рабочий отчёт об ошибке для инженера.
Картина легла по пунктам. В текст вошли малый корабль с тремя огнями в пустоте, боковое сближение неопознанного тела, серое пятно вместо причины удара, светлая черта вдоль обшивки от носа к корме и распад лодки на три обломка среди россыпи осколков, причём отдельной строкой пришлось зафиксировать, что ни звука, ни времени, ни названия судна, ни людей внутри в том кадре не было.
В конце я дописал, что через два часа после видения радар показал точно такой же распад корабля наяву, а за секунду до обновления экрана сердце ударило в рёбра раньше сигнала тревоги. Посмотрев на фразу про удар сердца, я сначала выделил строчку и стёр, чтобы отчёт выглядел строже, но через секунду вернул обратно — без этой детали картина теряла точность, а договор требовал отдать всё без утайки.
— Отправил, проверяй, — сказал я в канал, нажимая кнопку пересылки.
Через полсекунды из динамика донеслось короткое «Принято». Я подождал ещё немного, рассчитывая, что сейчас посыплются вопросы по пропускам, за которые в конторе ухватился бы любой проверяющий, но Ника молчала.
Файл остался лежать и в памяти «Мары», вот только ощущение от записи переменилось. Клёпки отдал — их у тебя больше нет. Здесь всё осталось у меня, но теперь о пробелах в видении и раннем ударе сердца знал ещё один человек, сидевший в двух километрах отсюда.
Окно блокнота погасло не сразу. Требовать удалить запись было бы глупо: сам же отдал. На торг, диктовку и облачение в скафандр ушло полчаса. Перед выходом в шлюз счётчик покупного баллона показывал 13 часов 47 минут.
Радиоволна сквозь переборки мёртвого транспорта не пробивалась. Первые сорок минут вылазки пришлось потратить на прокладку проводной линии, для чего я достал из ящика ЗИПа обе бухты полевого кабеля, магнитную антенну и коробку ретранслятора.
Первая бухта легла вдоль страховочного троса. Через каждые пять метров я прихватывал провод к канату хомутами, а поскольку в невесомости петли кабеля то и дело норовили вспухнуть и пойти волнами, на каждый узел крепления уходило по полминуты возни перчатками.
Магнитную антенну я прилепил снаружи у самой кромки шлюза — в прямой видимости для трёх спиц «Кассандры». Вторую бухту пришлось вести уже внутри коридора вдоль стены и поручня до порога переходного люка, где на палубу встал ретранслятор, раздающий сигнал на шлем; двадцать пять минут отняла дорога по тросу, ещё пятнадцать — крепёж внутри.
— Проверка линии, как слышно? — выдохнул я, щёлкнув тумблером коробки.
Через полсекунды в наушниках шлема раздалось чёткое «Слышу нормально», и я ответил тем же. Схема заработала — теперь голос Лариной шёл по лучу на тарелку у среза шлюза, бежал по двум бухтам провода сквозь металл и через ретранслятор попадал в шлем.
Ника сразу перешла к делу и предупредила о препятствии впереди.
— В трёх метрах по ходу переходной люк — крышку уже вскрывали до нас, а потом наспех заварили обратно, причём криво.
Я шагнул вперёд и посветил фонарём на створку. Сварщик действительно работал в спешке — по бокам шва громоздились ноздреватые наплывы металла со следами остановок горелки, а снизу у порога чернела сквозная щель шириной в палец.
На вопрос, кто тут упражнялся со сваркой, Ларина ответила, что имени не знает, тепловых следов внутри корпуса сейчас нет вовсе, а посетитель ушёл отсюда сорок часов назад. Справке верилось наполовину, но проверять работу всё равно предстояло руками.
Уперевшись подошвами в палубу, я зажёг кромку Костыля и принялся резать наплывы по контуру. Со швом я провозился десять минут. Резак дважды перегревался, и я выключал дугу, дожидаясь остывания и не сводя глаз с нижней щели. Наконец подрезанная крышка поддалась толчку ботинка и уплыла внутрь коридора, переворачиваясь в пустоте.
— Люк открыт, захожу, — доложил я.
По тепловому пятну скафандра и уплывшей вглубь крышке Ника тут же уточнила картину и без запинки описала участок впереди — двенадцать метров прохода, слева завал из обрушившихся балок, справа грузовая секция на три двери, из которых две крайние распахнуты, а средняя сидит на замке. Пройдя двенадцать метров под лучом фонаря, я убедился, что всё совпадает до мелочей.
Крайние каморки справа оказались вычищены до металла, зато за средней дверью приборы «Кассандры» видели массу и заводские крепления, хотя назвать предметы сквозь переборку не могли. Срезав ригель замка Костылём, я откинул створку и посветил внутрь.