Скафандр на стоянке я не снимал и только откинул забрало шлема — купол поля над площадкой удерживал воздушную подушку, но ручаться за чистоту смеси и ресурс чужого генератора тут никто не собирался.
Поверх гомона голосов, споров у тележек и лязга железа в открытом канале рынка всё время крутилась чья-то запись — мерный накат морского прибоя, шорох гальки на отмели и далёкие крики чаек над водой.
На середине ряда я невольно замедлил шаг. Постоял у края стойки, слушая, как волна с шипением откатывается по камням. Вспомнилось серое холодное море, у которого довелось стоять в последний раз лет пять назад, ещё до работы с тестированием и съёмной комнаты с чужим холодильником за стеной.
Через два лотка продавец крепежа с бородой не выдержал и крикнул на весь ряд, перекрывая шум воды.
— Эй, у кого там опять шарманка с водой играет, выключи Христа ради! Клянусь, две клёпки с пары фильтров скину человеку, если вырубит этих птиц!
— Обойдёшься без скидки, мне под прибой дышится легче, — спокойно отозвался из толпы владелец записи, и спор вокруг чаек быстро затих, а море в наушниках так и осталось шуметь дальше, смешиваясь с гулом трансформаторов под настилом.
Я вспомнил рабочую привычку сначала проверять условия и следующие двадцать минут просто ходил вдоль рядов, ничего не спрашивая у лоточников и считывая цены на фанерных досках.
Воздушный фильтр шёл по восемь клёпок за штуку, литр воды стоил две, картридж для синтезатора — пятнадцать, а за одну тубу рациона просили три клёпки. Цены здесь явно зависели не от какого-то единого справочника Системы, а от того, сидел ли через три шага сосед с точно таким же товаром.
В голове сразу щёлкнул счёт. Девять с половиной туб в ящике за креслом тянули здесь почти на тридцать клёпок, но я тут же оборвал этот расчёт — продать запас еды ради цифр в ведомости означало бы, что уже через неделю придётся выкупать точно такие же тубы обратно, но уже по чужой цене и без всякой гарантии наличия.
Присмотревшись к соседям, я быстро уловил, как здесь торгуются. Воду из канистры наливали по две клёпки, а двое похожих друг на друга как близнецы мужиков в конце ряда продавали литр уже по три, зато сами таскали фляги прямо к шлюзу; бородач отдавал один фильтр за восемь, а пару уступал за пятнадцать. Девушка лет семнадцати в явно чужом по размеру скафандре заряжала от генератора батареи по пять клёпок за цикл и быстро считала сдачу, поскольку конкурентов у неё не было на весь обломок.
Рядом с ней старик у тележки с паяльником перебирал и чинил разъёмы всего по одной клёпке за контакт, даже не поднимая головы от канифоли, а двое перекупщиков скупали мелочь у крайнего причала и тут же выставляли товар на два лотка дальше с наценкой.
Но сильнее прочих внимание зацепила женщина в оранжевом комбинезоне. Она стояла у опоры фонаря, ничего не покупала, ни с кем не торговалась и только переписывала в бумажный блокнот все ценники и сделки подряд — то ли вела сводку для себя, то ли готовила статистику на продажу, узнать назначение записей со стороны я пока не мог.
Приценившись к рынку и убедившись, что целого заводского ящика с рационами и медикаментами ни на одном прилавке не видно, я вернулся к лотку бородача и наклонился к его стойке.
— В шлюзе лежит ящик — сухие рационы и медикаменты, килограммов сорок весом, упаковка заводская, не вскрывалась.
Бородач сразу отложил предохранители в коробку, деловито потребовал показать снимок целой пломбы на замке и подался вперёд над ящиками.
Я вывел на экран запястья фотографию крышки, сделанную перед выходом из «Мары», и повернул руку к прилавку. Торговец две секунды смотрел на кругляшок с тремя сходящимися к центру линиями и словом по ободу. Лицо у него переменилось. Он отстранился от руки, покачал головой и буркнул, что товар не по его профилю. Отправил меня к братьям в конец ряда.
Почему именно он передумал после взгляда на оттиск, бородач объяснять не стал. Я молча убрал руку и прошёл вдоль канатов к лотку двух одинаковых мужиков, которые торговали водой с доставкой и скупали припасы.
Выслушав описание сорока килограммов еды и аптечек в заводской укладке, оба брата точно так же попросили показать снимок печати, сдвинули шлемы над запястьем и коротко переглянулись.
— Сто десять клёпок, забираем прямо сейчас из шлюза, — назвал цену стоявший слева, а когда я наугад запросил сто сорок, прикидывая стоимость туб и бинтов в розницу, второй брат сложил руки на груди и без всякого выражения покачал головой.
— Сто десять. Прилетел бы на обычном корыте с номером, дали бы сто двадцать две по курсу, а тут снимаем десять процентов за риск соседства и округляем до целой клёпки в пользу продавца.
Внутри неприятно кольнуло. Я медленно перевёл взгляд с одного близнеца на другого и переспросил, о каком соседстве идёт речь, на что первый брат спокойно кивнул в сторону причальной стенки, где на четырёх растяжках чернел нос моего корвета.
— С кораблём, приятель. Обводы приметные, номера на скуле нет, имя в паспорте светится, а недавно по всей «Рубке» сам знаешь какое объявление про особые корабли висело, так что лишние вопросы у причала нам ни к чему — сто десять край.
Я помолчал три секунды. Выходит, «Мара» не только не давала копать руду тралом, но ещё и прямо на ровном месте резала выручку от продажи ящика на двенадцать клёпок.
— Ладно, по рукам, — согласился я и только через секунду после кивка с досадой сообразил, что поторопился и вполне мог бы для порядка попробовать сойтись с ними хотя бы на ста двадцати.
Но торг уже закрылся, а братья времени не теряли. Один сразу открыл на пульте окно расчёта, второй с тележкой зашагал по настилу к корвету забирать ящик из шлюза, и через минуту в моей ведомости вместо вчерашнего нуля впервые за пять суток загорелось число 110 клёпок.
Я с полминуты просто стоял посреди ряда и смотрел на три цифры. По сравнению с четырьмя или шестью клёпками, которыми позавчера хвалились в чате пилоты с тралами, это было почти богатство. Сперва, однако, нужно купить воздух. Радоваться буду тому, что останется после обязательных расходов.
Стойка торговца воздухом располагалась у самой стены обломка. На сварных козлах там лежали длинные серые баллоны давления с опломбированными вентилями, а за конторкой стоял мужчина с короткой стрижкой и шрамом на подбородке.
— Мне бы добавить на полтора суток дыхания к имеющемуся запасу, сколько выйдет? — спросил я, подойдя к манометрам.
Продавец даже не повернул головы к вентилям и не снял ладоней с перекладины.
— В розлив по часам не цежу. Только целиком в таре — один баллон на сто двадцать часов для одного человека, цена шестьдесят клёпок.
— Погоди, да зачем пять суток сразу? — удивился я и показал на ладонях расклад. — В старом контуре ещё полтора дня держится, до порта идти четырнадцать часов, хватило бы просто накинуть сверху часов тридцать про запас на случай поломки в дороге.
Короткостриженый отрезал, что ему без разницы, сколько и куда идти покупателю.
— Перепускного счётчика и шланга до причала на точке нет, бегать с переходниками к каждому катеру я не нанимался. Берёшь баллон за шестьдесят или отходишь, не задерживай очередь.
Я попробовал зайти с другого бока и предложил взять полный баллон под расписку, перелить у себя на борту треть, а остаток тут же прикатить обратно со скидкой, но продавец только усмехнулся и заявил, что початую тару с рук назад не принимает ни за какие деньги.
На секунду пришла мысль поискать в толпе напарника и купить баллон за шестьдесят клёпок на двоих вскладчину. Однако для такой дележки требовалось найти сговорчивого соседа на обломке, поставить два корабля рядом у причала и опять где-то раздобыть рукав со штуцерами, которых на борту не было.
Конечно, оставался вариант вообще плюнуть и улететь в порт со старыми полутора сутками — при чистой четырнадцатичасовой дороге на финише сохранялось бы ещё больше двадцати часов дыхания. Вот только коридор и вчерашние шесть часов возни у разбитого транспорта уже слишком наглядно показали, чего стоят расчёты впритык, когда на пути внезапно гаснет створ или заклинивает клапан.