Мне нравилось наблюдать за тем, как он работает. Ансел мог долго сидеть над старой рукописью, сравнивая почерк с образцами из других книг, и совершенно терял счёт времени, если находил что-нибудь интересное. Иногда он снимал часы и оставлял их возле ноутбука, а потом искал по всей квартире. Однажды я обнаружила их на подоконнике за цветочным горшком и с торжеством объявила, что наконец нашла вещь, которую потерял он, а не я. Ансел признал поражение и пообещал больше не шутить о моей рассеянности, хотя уже на следующее утро мне пришлось просить его помочь найти ключи.
В конце февраля мы снова поехали к бабушке. У неё был день рождения, и я заранее предупредила Ансела, что отвертеться не получится. Впрочем, он и не собирался. За несколько дней до поездки сам спросил, какие цветы она любит, а потом предложил заехать в небольшой магазин старинных вещей на окраине города. Там он показал мне деревянную музыкальную шкатулку с потемневшими металлическими уголками и тонким цветочным узором на крышке. Она была удивительно похожа на ту, о которой бабушка рассказывала во время Рождества. Я тогда почти не обратила внимания на её слова, а Ансел, оказывается, запомнил каждую подробность.
— Думаешь, ей понравится? — спросил он, осторожно повернув маленький ключ сбоку.
Из шкатулки донеслась тихая мелодия, немного дребезжащая из-за старого механизма. Я слушала её несколько секунд, представляя бабушку, которая столько лет хранила воспоминания о похожей вещи из своего прошлого, и уже знала ответ.
— Ансел, она будет в восторге.
В день рождения мы приехали ближе к обеду. Дом встретил нас запахом свежей выпечки, теплом натопленной кухни и знакомым скрипом половиц. Бабушка открыла дверь, обняла меня, потом Ансела, а когда увидела цветы, принялась ворчать, что мы совершенно не умеем планировать бюджет. Я помогла ей поставить букет в вазу, пока Ансел снимал пальто и заносил из машины подарки. Шкатулку мы решили вручить после обеда, но бабушка заметила небольшую коробку на комоде и тут же потребовала объяснений.
Она открывала подарок долго, осторожно проводя пальцами по старому дереву. Когда внутри заиграла знакомая мелодия, бабушка замерла и опустилась на ближайший стул, не выпуская шкатулку из рук. Я никогда не видела, чтобы она так долго молчала над подарком. Музыка закончилась, а бабушка всё ещё смотрела на деревянную крышку, будто пыталась разглядеть на ней что-то давно забытое.
— Где вы её нашли? — наконец спросила она.
— Ансел нашёл, — ответила я.
Бабушка подняла на него глаза.
— У моей мамы была почти такая же.
— Вы рассказывали о ней на Рождество, — сказал Ансел. — Я запомнил.
Она провела ладонью по крышке, снова повернула ключ и прислушалась к первым нотам мелодии. Потом протянула руку и накрыла его ладонь своей.
— Спасибо тебе, дорогой.
Ансел присел рядом, чтобы ей не пришлось поднимать голову, и что-то тихо ответил. Я не расслышала его слов, потому что как раз отвернулась к окну, пытаясь справиться с собственным волнением. Бабушка снова завела шкатулку, а позже рассказала нам несколько историй о своей матери, которых я раньше никогда не слышала.
За обедом она расспрашивала меня об учёбе, настойчиво предлагала Анселу добавку и вспоминала собственную молодость. Он уже знал, где лежат чашки, помогал накрывать на стол и без просьб принёс из кладовой дополнительные стулья. Когда бабушка рассказывала о старых соседях, Ансел задавал вопросы с таким интересом, что она окончательно забыла о времени и достала ещё один альбом с фотографиями.
После обеда я вышла в сад. Снег почти растаял, оставив вдоль забора небольшие серые сугробы. Голые ветви яблонь темнели на фоне светлого неба, под ногами хрустела прошлогодняя листва, а возле крыльца уже показались первые зелёные ростки. Я остановилась у старой скамейки, на которой когда-то любила сидеть с отцом, и принялась рассматривать маленькие почки на ветвях.
Ансел вышел следом, накинув пальто, и остановился рядом.
— Замёрзнешь, — заметил он.
— Немного постою. Посмотри, яблони скоро проснутся.
Он проследил за моим взглядом, а я рассказала, что в мае весь сад покрывается цветами и бабушка всегда говорит, будто ради этих двух недель стоит терпеть всю зиму. Мы договорились приехать снова, когда яблони зацветут, а потом ещё долго стояли у забора, обсуждая, можно ли будет помочь бабушке привести сад в порядок. Из кухонного окна за нами наблюдала сама бабушка. Заметив, что мы смотрим в её сторону, она постучала по стеклу и жестом велела возвращаться, пока окончательно не замёрзли.
Март принёс в Морриган солнце. Сначала робкое, почти зимнее, потом всё более яркое. Дни становились длиннее, на улицах появлялись первые открытые столики кафе, а вдоль реки начали распускаться деревья. После нескольких месяцев холода город постепенно оживал: по утрам на площадях становилось шумнее, продавцы выставляли перед магазинами горшки с цветами, а возле колледжа снова собирались студенты, предпочитавшие проводить перерывы на свежем воздухе.
В один из выходных мы с Анселом отправились гулять по старому центру. Я хотела купить новые карандаши и бумагу, но магазин художественных принадлежностей оказался закрыт, поэтому мы решили пройтись вдоль реки и заглянуть в небольшую пекарню возле моста. Солнце отражалось в воде, по набережной гуляли люди с собаками, а на ступенях возле моста небольшими компаниями сидели подростки. Мы купили горячие булочки и кофе, после чего устроились на скамейке под деревом, которое уже начало покрываться мелкими зелёными листьями.
— Знаешь, — сказала я, отламывая кусочек булочки, — если бы мне кто-нибудь осенью сказал, что весной я буду сидеть здесь с тобой, я бы не поверила.
— Почему?
— Потому что осенью ты был ужасно загадочным.
Ансел посмотрел на меня с притворным удивлением.
— Ужасно?
— Именно. Постоянно появлялся в самых неожиданных местах, говорил странные вещи и смотрел так, будто знаешь обо мне больше, чем я сама.
— Возможно, мне стоило быть немного проще.
— Тогда я бы решила, что ты скучный.
Он рассмеялся, а я протянула ему кусочек булочки, прежде чем вспомнила, что он всё равно не почувствует её вкуса. Ансел взял его, однако вместо того, чтобы съесть, осторожно вернул мне.
Мы гуляли до самого вечера, заглядывали в книжные магазины, рассматривали старые здания и спорили о том, какая улица в Морригане самая красивая. Ансел уверял, что это узкий переулок возле бывшего театра, а я настаивала на набережной. В конце концов мы решили, что обязательно вернёмся к этому спору летом, когда город станет совсем другим.
В колледже началась подготовка к весенним работам, и свободного времени стало меньше. Иногда я возвращалась домой настолько уставшей, что едва успевала снять обувь, прежде чем опуститься на диван. Ансел в такие вечера приносил мне чай, садился рядом и терпеливо слушал мои жалобы на преподавателей, сроки и бесконечные задания. А иногда мы просто занимались каждый своим делом: я работала за ноутбуком, устроившись на полу возле дивана, а он читал рядом. Когда я уставала, то откидывала голову ему на колени, и он, почти не отвлекаясь от книги, начинал гладить мои волосы.
Раньше тишина между нами почти всегда что-то означала. Недосказанность, страх, тайну, вопрос, который никто не решался задать. Теперь она наполнялась привычными звуками: шелестом страниц, тихой музыкой, шумом дождя за окном, стуком моих карандашей о стол.
Однажды вечером, разбирая фотографии на телефоне, я наткнулась на старый снимок, сделанный у бабушки несколько лет назад. Среди фотографий из Франции, наших прогулок и совершенно случайных кадров неожиданно появилось лицо отца.
Я задержала палец над экраном и открыла фотографию.
Раньше подобные моменты почти всегда сопровождались привычной болью. Стоило увидеть его лицо, как внутри что-то сжималось, а вслед за воспоминанием приходили тоска, сожаление и бесконечные мысли о том, чего я не успела ему сказать. Теперь мне тоже стало грустно, но я могла смотреть на снимок, не отводя глаз.