Он не представился. Не извинился. Просто стоял, прислонившись к стеллажу, и смотрел на меня. Слишком пристально для незнакомца.
Я поправила выбившуюся прядь, чувствуя себя неуютно под его взглядом.
— Я не разговариваю с бумагой. Я...концентрируюсь.
— Ага. Шёпотом. И с выражением. Я слышал, как ты сказала: «ну давай, милый, не рвись». Листу из 1853 года.
Я покраснела. Я действительно это сказала.
— Ты... ты подслушивал? — с возмущением спросила я.
Незнакомец сделал шаг ближе. Не угрожающе, скорее — любопытно.
— Я бы сказал — наблюдал. Ты очень увлечена своей работой. Это подкупает. Чьи это жизни? — парень кивнул на разложенные передо мной документы.
— Что? — непонимающе спросила я.
— Документы. Чьи они? Преступников? Свидетелей? Влюблённых?
— Старые судебные дела. Кражи, разводы, долги. Ничего романтичного.
Я была удивлена таким вопросом, но виду не подала.
Мой новый знакомый стал вглядываться в пожелтевшую страницу, которую я только что реставрировала, а я смотрела на него. Кожа светлая, без единого изъяна, тёмно-русые волосы, прямой нос, чёткая линия подбородка, мелкие родинки на скулах, глаза — бездонные, серо-голубые.
— А мне кажется, здесь кто-то очень боялся. Посмотри на букву «т». Она дрожит. Человек не хотел писать то, что писал. Может, признавался в любви, которую не должна была узнать чужая жена. Или подписывал приговор, который сломает жизнь невиновному. В каждой строке — страх. Ты его не чувствуешь? — неожиданно прервал мои мысли парень.
Я посмотрела на него с новым интересом. Он не похож на обычного посетителя архива.
— Ты... реставратор? Историк?
— Ни то, ни другое. Просто... мне нравится смотреть на то, что осталось от людей. На их следы. Они честнее, чем сами люди, — с усмешкой ответил парень.
— И часто ты так... наблюдаешь за чужими следами?
— Раньше — да. А сейчас... сейчас я нашёл кое-что поинтереснее, — ответил он, смотря прямо мне в глаза.
Между нами повисла пауза. Тишина в архиве становилась плотной, почти осязаемой. Я почувствовала, как моё сердце бьётся быстрее. Я не понимала, почему.
— Я... мне нужно закончить с этим делом. Прости, — я отвела взгляд первой.
— Ты всегда извиняешься за то, что работаешь? Или только когда хочешь, чтобы человек ушёл? — его голос звучал тихо.
— А ты всегда так сложно уходишь? — ответила я.
— Вообще-то да. Меня сложно выгнать. Упрямый, — он тихо рассмеялся.
Этот смех — первый настоящий звук, который я от него услышала. Он был обаятельным, тёплым.
Он сделал шаг назад к стеллажу и спросил:
— Я здесь кое-что поищу, ты не возражаешь?
— Да, конечно, — ответила я неловко и опустила взгляд на стол.
Незнакомец уверенным шагом стал прохаживаться между рядами, затем остановился, взял какую-то толстую папку из коробки и стал внимательно вчитываться в документы, и я невольно следила за ним.
Он был одет в тёмный твидовый пиджак, который сидел идеально, словно сшит на заказ много лет назад. Густые тёмные волосы были чуть длиннее, чем носили парни в колледже, и падали на лоб. Он был красив той юношеской, немного угловатой красотой, которая одновременно притягивала и пугала, заставляя чувствовать себя неуклюжей и недостаточно симпатичной. В его фигуре чувствовалась какая-то скрытая сила, которую он словно нарочито сдерживал, боялся показать. В каждом жесте, в том, как он держал папку, как медленно переворачивал страницы, была странная, почти старомодная элегантность.
Через пять минут он взял со стеллажа ещё одну папку, сделал вид, что собрался уходить, его взгляд стал задумчивым, отрешённым. Вероятно тем, что только что прочёл в документах. Я не решилась спросить, что именно он там нашёл.
— Завтра в это же время у тебя здесь будет очередная стопка мёртвых душ? — уже в дверях обернулся незнакомец.
— Да. У меня практика каждый день в это время, — ответила я, не понимая, к чему он ведёт.
— Значит, я тоже буду здесь. Смотреть, как ты разговариваешь с бумагой. Если не возражаешь, — улыбаясь глазами, заключил парень.
Он не ждал ответа. Вышел так же бесшумно, как и вошёл.
Я осталась одна. Смотрела на дверь. Потом на свою кисточку. Потом на пятно от чернил на пальце.
«Кто ты...», — прошептала я тихо, сама себе.
Глава 5. Кто ты
Прошлой ночью я долго не могла уснуть, как бы ни старалась. Мысли переплетались между собой, как черви, неприятно копошась в мозгу. Всё смешалось в одну тягучую тревожную массу: отец, бабушка, учёба, архив, подвал, странный незнакомец с его бездонными глазами. Проворочавшись с боку на бок часа два, я всё-таки уснула. Как ни странно, ничего не снилось — блаженная тишина. Уже одно это было хорошим началом дня.
С утра мне позвонила Нора и полчаса тараторила о том, какой харизматичный мистер Грейвз и как мило они вчера болтали за разбором бумаг. Я терпеливо выслушала все эмоциональные порывы подруги, порадовалась её новому «приятелю», но отчитала, что заигрывать с преподавателями, которые на десять лет тебя старше, — хождение по тонкому льду. Нора назвала меня занудой, сказала: «Увидимся в архиве» — и повесила трубку.
Сегодня я решила одеться немного строже, чем обычно. Выбор пал на чёрную рубашку и облегающие брюки в тон. Образ получился сдержанным, но вполне в моём стиле. Накинув на плечи любимый бомбер, я взяла сумку и отправилась на велосипеде в архив.
На этот раз я сразу направилась к своему рабочему месту, как и остальные ребята. Сегодня меня ждала очередная коробка с делами о кражах в Морригане XIX века. По дороге я встретила Томаса.
— Привет, практикантка. Ну как настрой на работу? Кстати, как тебя зовут? Я вчера не спросил.
— Привет. Настрой хороший, мне здесь нравится. Меня зовут Лиора.
— Оу, какое необычное имя, — с задумчивостью произнёс Томас.
— Да, мой папа был выдумщик, — с улыбкой ответила я.
— Ну ладно, если что — зови, я на первом этаже.
Мне нравился Томас. Всегда восхищалась людьми, которые с лёгкостью могут поддержать любой разговор. Таким, в отличие от меня, не приходится в беседе мучительно подбирать тему разговора и нужные слова — они льются у них с языка сами собой, стройным, мелодичным ручейком. Мою же речь можно сравнить разве что с неумелой колкой дров — машу топором, щепки летят, а толку ноль.
Задумавшись об этом, я прошла мимо длинных стеллажей к своему рабочему месту и села за стол. Начала работать в тишине, сосредоточенно и размеренно. Перебирая листы уголовных дел, я невольно начала вглядываться в почерки людей, рассматривать каждую букву, цифру и чёрточку. Размер символа, форма — округлая или угловатая, наклон, размашистость, визуальная твёрдость или мягкость букв, наличие засечек, украшений — как всё это характеризует писавших людей, в целом как личность и в конкретных обстоятельствах?
Бесспорно, вот этот мужчина торопился, когда писал объяснительную, — ведь его почерк беглый, размашистость всё растёт; вот этот боялся своей участи, когда писал чистосердечное признание, — буквы мелкие, местами не дописаны, нажим слабый, будто человек сам не уверен в том, что писал. А этот, по всей видимости, презирал себя, когда писал докладную на друга, — почерк скачет вверх-вниз, некоторые буквы непропорционально вытянуты, как бы говоря о том, что писавший склонен преувеличивать и лгать.
Закончив размышления на эту тему, я поняла, что раньше не обращала на это внимания. До вчерашнего дня и странной беседы с незнакомцем. Я быстро отмахнулась от этой мысли, как будто стыдясь того, что какой-то случайный человек вдруг залез ко мне в голову.
К полудню я закончила коробку и пошла искать Томаса, чтобы получить дальнейшие указания.
Я спустилась на первый этаж, зашла на кухню-подсобку — Томаса там не было. Были только трое ребят из нашей группы, они сидели за столом и ели свой ланч.
Поэтому мне пришлось искать дальше — пошла в читальный зал по длинному узкому коридору. Войдя туда, я немного растерялась — пространства было так много, что охватить его взглядом было тяжело.