— Можешь попробовать в любое время.

Я завершаю звонок и встаю, не сводя глаз с искусительницы передо мной.

— Каллиопа.

Она переминается с ноги на ногу, явно смущенная моим вниманием.

— Есть новости?

— Перс и Лелантос все еще наблюдают за складом. Активность минимальная, так что зацепок у нас почти нет.

— Прошло два дня. Чего мы ждем?

Она цедит слова сквозь зубы, крепко сжав руки в кулаки. Ее вспыльчивость могла бы показаться милой, если бы я не знал, что она способна меня ею убить.

— Мы понятия не имеем, что Афентис устроил за этими стенами. Я не собираюсь лезть туда вслепую.

— А тем временем девушек похищают с улиц и продают в сексуальное рабство, — выпаливает она.

Я в ярости пересекаю комнату, и Каллиопа отступает, пока ее спина не упирается в дверь. Я заключаю ее в клетку, уперевшись руками по обе стороны от нее, и наклоняюсь. Ее дыхание сбивается, а зрачки расширяются. Это страх?

— Следи за тоном. Я не потерплю, чтобы мне указывали, что делать, особенно такие, как ты.

Ее грудь вздымается и опадает, приковывая мое внимание, и я чувствую, как внутри нарастает знакомое желание. Черт, ее запах опьяняет.

— Отправь вместо себя меня.

— О чем ты говоришь? — спрашиваю я, сбитый с толку ее просьбой.

— Вам нужны глаза внутри, и я могу это сделать. Если что-то пойдет не так, вы ничего не потеряете.

Каллиопа самодовольно улыбается, словно только что решила самую сложную загадку в мире. Ее наивность и явное пренебрежение к опасности разжигают во мне гнев.

— Это не обсуждается.

Я убираю руки и отворачиваюсь, готовый закончить разговор.

— Перестань упрямиться. Просто дай мне нож и высади там.

Ее пренебрежительный ответ лишь подливает масла в огонь моей растущей ярости. Развернувшись, я обхватываю её горло рукой и оказываю давление большим пальцем.

— Этого не будет.

Каллиопа вскидывает подбородок, чтобы я мог видеть огонь, пылающий в ее золотисто-карих глазах. Ее дыхание становится прерывистым, а гнев нарастает, не уступая моему. Она не сопротивляется. Вместо этого она дерзко смотрит мне в глаза, провоцируя.

— Почему? Потому что одна женщина сможет сделать то, что не смогли могучие Титаны, и покончить с секс-торговлей в Тартаре?

В ее словах есть доля правды, и это должно меня беспокоить. Но тот факт, что это не главная моя забота, лишь усугубляет ситуацию с моим слабеющим контролем.

— Я до сих пор не знаю, замешан ли в этом Зевс, — заявляю я.

— И что с того? У меня с ним нет никаких дел. Это лишь еще одна причина, почему должна пойти я.

— Я сказал нет!134 >

Я с силой ударила ладонью по двери рядом с её головой, чтобы донести свою мысль, но Каллиопа даже не вздрагивает.

— Почему? — кричит она.

— Очевидно, потому что я ценю твою жизнь больше, чем ты сама!

Все становится слишком напряженно, слишком болезненно. Каллиопе совершенно наплевать, пострадает ли она.

— Откуда тебе знать, насколько я ценю свою жизнь?

— Я вижу, как ты готова от нее отказаться! Ты что, самоубийца, Каллиопа?

Я жду ее гнева, но вместо этого получаю сочувствие. Каллиопа замолкает, и ее пыл угасает. Я убираю руку с ее горла, но не отступаю. Черты ее лица смягчаются, пока она оценивающе смотрит на меня, и по спине пробегает неприятный холодок.

— Лелантос рассказал мне о твоем брате.

Этого я уж точно не ожидал от нее услышать, а нежность, с которой она это произносит, — это уже слишком.

— Я не нуждаюсь и не хочу твоей жалости.

— Вот и хорошо, потому что ты ее не получишь. Но я понимаю.

— Ты сама решила не видеться с сестрой. Это совсем другое, — выплевываю я, и гнев наконец берет надо мной верх.

— Атлас, я — монстр под кроватью моей сестры. Она меня боится до смерти. Я — источник всех ее кошмаров. Ты прав, мне повезло, что она жива, но не смей говорить мне, что это мой выбор. Не тогда, когда я отказалась от всего, а она за это меня ненавидит!

Глаза Каллиопы наполняются слезами, но она сердито смахивает их рукой. Боль в ее голосе пронзает меня насквозь. Я испытал нечто подобное в тот день, когда нашел тело брата, болтающееся в петле, и это чувство никогда не проходит.

— Давай я налью тебе выпить.

Я поворачиваюсь к бару и быстро наполняю две щедрые порции. Жестом приглашаю ее сесть в одно из кресел с высокой спинкой и ставлю перед ней на столик бокал. Опустившись в соседнее кресло, я ослабляю галстук и делаю большой глоток.

— Я не понимаю. Судя по судебным документам, она подвергалась насилию со стороны отца, а ты спасла её.

Меня чуть не стошнило, когда я узнал, что Каллиопа попала в колонию для несовершеннолетних за то, что остановила педофила, хотя ее методы и были, мягко говоря, радикальными. В полицейском отчете сцена была описана в мельчайших подробностях.

Получив звонок от перепуганной пятилетней девочки, полиция вошла в дом и обнаружила одиннадцатилетнюю девочку, всю в крови, которая снова и снова наносила удары ножом в то, что осталось от ее отчима. Младшая дочь, забившись в угол, кричала и дрожала, пока старшая продолжала свою бойню, не замечая присутствия офицеров. Они сравнили увиденное со сценой из фильма «Омен».

— Единственное, что помнит Клио, — это то, что я сделала с ее отцом. После колонии я искала ее и нашла психиатрические заключения, в которых подробно описывался ее страх перед моим освобождением. Она в ужасе от того, что однажды я появлюсь и закончу начатое. Она верит, что я хочу ее убить.

Господи, как же это тяжело. Да, я потерял брата, но он не ненавидел и не боялся меня. Мы были близки, по крайней мере, я так думал. Привычное жжение в груди усиливается при мысли о Прометее.

— Тео был золотым ребенком. С остальными он был жесток и безразличен, но для меня он был героем. Он брал на себя вину за мои косяки, чтобы меня не настиг гнев родителей, и он же научил меня всему, что нужно для выживания. Я думал, мы всем делимся друг с другом, но, по всей видимости, это было не так.

Горький привкус во рту не имеет ничего общего с виски, а целиком связан с этим разговором. Любые эмоции, которые я испытывал по отношению к Тео и его смерти, были подавлены и заперты от всего мира и от меня самого.

— Это не твоя вина, Атлас.

Хрипловатый голос Каллиопы прорывается сквозь мое самобичевание, но едва ли его унимает.

— Ты ничего не знаешь. Он изменился за несколько недель до смерти. Стал меньше со мной разговаривать, огрызаться на родителей, поздно уходить из дома. Что-то его тяготило, но я даже не попытался вытянуть это из него. Я просто думал, что у него трудности в «Олимпе» или что-то в этом роде.

Мне следовало расспросить Тео о его поведении, потребовать ответов. Я мог бы обратиться к Зевсу и спросить, не случилось ли чего. Позже Зевс сказал, что не заметил в моем брате ничего необычного, но, может, он просто забыл. Мой брат нуждался во мне, а я ничего не сделал.

— Клио была не первой моей сестрой.

Слова звучат чуть громче шепота. Я смотрю на Каллиопу и вижу, что она, ссутулившись, уставилась в свой бокал.

— Когда мне было четыре, у мамы родилась еще одна дочь. Она была красивой и невинной. Все обожали новорожденную малышку, а я ненавидела ее за то, что она отняла у меня маму. Потом мама забеременела Клио, и Талию отодвинули на второй план. Мне было плевать, потому что я все равно не хотела иметь с ней ничего общего.

Каллиопа делает прерывистый вдох, и в ее бокал падает слеза.

— Они начали причинять Талии боль, и мне это нравилось. Я думала, она заслуживала страдать за то, что отняла у меня маму, но становилось только хуже. Я спохватилась слишком поздно и не смогла ее спасти. Она умерла. В один день она была рядом, а на следующий — исчезла. Мама сказала, что это моя вина.

Каллиопа поднимает голову, по ее лицу текут слезы, а я могу лишь смотреть на эту красавицу, и мой член радостно подергивается.

Сейчас не время.

— Так что, видишь ли, Атлас, Клио не ошибается. Я и правда чудовище.