Или придумать свои.

Я опустила руки и оглядела комнату. Шёлк на стенах. Резная ширма в углу. Окна с мушарабиями, сквозь которые пробивается свет. И далеко внизу, за кипарисами, — серая гладь Босфора, расчерченная треугольными парусами фелюг.

Я улыбнулась впервые за этот долгий, бесконечно долгий день.

— Что, барышня? — спросила Дуняша, заметив перемену в моём лице.

— Ничего, — сказала я. — Просто подумала, что здесь будет интересно.

Дуняша посмотрела на меня с плохо скрытым ужасом, но ничего не ответила.

А я продолжала улыбаться, потому что впервые за долгое время почувствовала не страх, не отчаяние, а азарт. Азарт игрока, который получил на руки сложные карты и теперь прикидывает, как их разыграть.

Я смотрел, как она уходит.

Она поднималась по лестнице медленно, всё с той же неестественно прямой спиной, которая поразила меня ещё на пристани. Спина княжны Вяземской не гнулась. Ни под тяжестью дорожного платья, ни под тяжестью обрушившегося на неё чужого мира. Это было первое, что я заметил, когда она спускалась по трапу парохода. Это была не испуганная девица, не надменная аристократка, а нечто среднее, чего я никак не мог определить. Она держалась так, словно прибыла не в османскую столицу, а на заседание военного совета, где каждый взгляд имеет значение и каждая ошибка может стоить жизни.

Я не ожидал этого. Я вообще не ожидал от этого брака ничего, кроме хлопот.

Когда султан Абдул-Меджид вызвал меня к себе два месяца назад и объявил, что переговоры с русским императором увенчались успехом и что одним из условий нового торгового договора станет мой брак с русской княжной, я выслушал его молча. Да и что я мог сказать? Султан не спрашивал моего согласия. Он просто ставил меня в известность. Точно так же, как я десять лет назад был поставлен в известность о том, что отправляюсь в Париж для обучения военному делу, а пять лет назад о том, что возвращаюсь в Константинополь и принимаю командование над полком. Жизнь османского генерала, даже если он носит европейский мундир и читает Вольтера в подлиннике, никогда не принадлежала ему самому. Она принадлежала султану, империи и долгу. И именно в таком порядке.

Поэтому я поклонился, приложил руку к сердцу и ответил, что почту за честь служить своему повелителю любым способом, какой он сочтёт нужным. Султан улыбнулся. Он всегда улыбался, когда его воля исполнялась без возражений.

— Ты не пожалеешь, Эмир-паша, — сказал он тогда, и его глаза, усталые и проницательные одновременно, на мгновение остановились на моём лице. — Русская княжна это не просто залог мира. Она ключ к Черноморской торговле. Англичане слишком усилились на наших рынках. Французы требуют невозможного. Русские… Русские готовы договариваться. И они предлагают то, чего не предлагал никто: прямые поставки зерна через проливы и снижение пошлин. Ты женишься на ней, и договор вступает в силу.

— Я понимаю, мой султан.

— Не думаю, что понимаешь, Эмир, — он покачал головой, и драгоценный камень на его тюрбане блеснул в полумраке тронного зала. — Ты думаешь, я навязываю тебе невесту. Но я даю тебе оружие. У тебя будет русская жена и это значит, что ни один английский посол, ни один французский советник не сможет обвинить тебя в симпатиях только к одной из держав. Ты станешь тем, кто держит равновесие. А равновесие в этом городе стоит дороже, чем золото.

Я снова поклонился и вышел, пятясь к дверям, как того требовал этикет. И только когда тяжёлые створки закрылись за моей спиной, позволил себе выдохнуть и потереть переносицу. Мой привычный жест, который всегда означал, что я думаю слишком много и слишком быстро.

Русская жена. Политический брак. Я знал, что рано или поздно это случится. Мне было двадцать восемь лет, я был генералом и дипломатом, и моя холостая жизнь уже стала предметом пересудов при дворе. Одни говорили, что Эмир-паша слишком разборчив. Другие, что он слишком любит свободу. А третьи, что он попросту не нашёл женщины, достойной его положения. Истина же заключалась в том, что я никогда не собирался жениться вовсе. По крайней мере, не так. Не на той, кого выберут за меня.

Но я был османским пашой, а не парижским буржуа. И мои желания никогда не имели значения.

За те два месяца, что прошли между разговором с султаном и прибытием княжны, я успел собрать о ней сведения. Тебе немногие, что можно было добыть через русское посольство. Софья Андреевна Вяземская. Девятнадцать лет. Единственная дочь покойного князя Андрея Петровича Вяземского, который когда-то служил по дипломатической части и даже бывал в Константинополе с каким-то поручением. Её мать умерла. Состояние расстроено. Опекун являлся троюродный дядюшка с репутацией человека прижимистого и не слишком щепетильного. Сама княжна была тихой, благовоспитанной, и здоровой, хотя недавно перенесла горячку. Она танцует, музицирует, говорит по-французски и немного по-немецки. Собой, по слухам, недурна.

Обычная девушка. Обычная невеста. Ничем не примечательная, кроме титула и гражданства.

Так я думал, пока не увидел её на пристани. И пока она не открыла рот.

Теперь, стоя у окна в опустевшей гостиной и глядя на серую воду Босфора, я прокручивал в голове всю сцену и не мог понять, что именно выбило меня из колеи. Может быть, то, как она спокойно встретила мой взгляд. Не кокетливо, не испуганно, а так, словно мы были равны? Может быть, то, как она взяла стаканчик с чаем и, едва пригубив, поставила его обратно с таким выражением лица, какое бывает у моего повара, когда ему подают несвежую рыбу? Или то, как она произнесла свою маленькую речь о пересушенном листе и перекипевшей воде, спокойно, обстоятельно, не заботясь о том, что сидит в гостиной османского паши, в окружении женщин, которые смотрят на неё как на чужачку, и говорит вещи, которые ни одна благовоспитанная девица не должна знать?

— Она знает, о чём говорит.

Голос Лейлы раздался у меня за спиной, и я не вздрогнул только потому, что привык к её манере подходить бесшумно.

— Я заметил, — ответил я, не оборачиваясь.

— Ты заметил больше, чем хотел показать. Я видела твоё лицо, Эмир. Ты смотрел на неё так, словно впервые увидел что-то интересное за много месяцев.

Теперь я обернулся. Лейла стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с тем выражением спокойной иронии, которое всегда выводило меня из себя и одновременно внушало уважение. Она была единственной женщиной в этом доме, если не считать матери, которая говорила со мной без подобострастия и без боязни. Возможно, потому, что она вообще никого не боялась. Или потому, что ей было нечего терять.

— Ты слишком много видишь, — нахмурившись сказал я.

— Это мой недостаток. — Она пожала плечами и опустилась на диван, не спрашивая позволения. — Но ты не ответил.

— На что?

— На то, что ты о ней думаешь.

Я снова отвернулся к окну. Босфор сегодня был серым и неспокойным. Над проливом собирались низкие облака, и ветер гнал по воде мелкую рябь, в которой отражались купола мечетей на том берегу. Я смотрел на эту воду и пытался подобрать слова, которые не выдавали бы меня с головой.

— Думаю, что она не та, за кого её выдают, — произнёс я наконец. — Русское посольство описывало её как тихую, благовоспитанную девицу. Ты сама видела — она не тихая. И её воспитание… Не вполне обычное. Я никогда не встречал княжон, которые разбирались бы в сушке чайного листа.

— Может быть, ты просто встречал не тех женщин?

Я хмыкнул. Лейла умела говорить вещи, которые звучали как шутка, но не были ею.

— Дело не в чае, — сказал я, отходя от окна. — Дело в том, как она держится. Она приехала в чужую страну, к чужому мужчине, которого никогда не видела, в дом, где никто не говорит на её языке, и она не боится. Она не плакала, не дрожала, не опускала глаза. Она смотрела на меня так, словно это я был гостем, а она хозяйкой.