— И третье. — Она помедлила, словно собираясь с духом. — Я хочу, чтобы Лейла-ханым помогала мне.

Вот это было неожиданно. Я ожидал чего угодно. Просьбы о деньгах, о дополнительных привилегиях, о разрешении выезжать в город без сопровождения. Но не этого.

— Почему именно Лейла? — осторожно спросил я.

— Потому что она знает французский, турецкий, итальянский и арабский. Потому что она разбирается в политике и имеет связи, которых у меня нет. Потому что она предана этому дому и этому делу. — Софья встретила мой взгляд прямо. — И потому что я хочу, чтобы между нами не было недосказанности. Если Лейла будет работать со мной, она станет моим союзником, а не тенью, которая всегда где-то на периферии. Я не знаю всей её истории и не требую, чтобы мне её рассказали. Но я знаю достаточно, чтобы доверять ей.

Я молчал. В голове у меня стучала одна-единственная мысль: «Эта женщина чудо. Откуда она взялась? Почему русские отдали её нам, вместо того чтобы держать при себе?»

— Я поговорю с Лейлой, — сказал я. — Если она согласится, она будет вашей помощницей. Если нет, я найду кого-то другого. Но я не стану принуждать её.

— Этого я и не прошу. — Софья улыбнулась, и улыбка эта была какой-то особенно тёплой, почти нежной. — Спасибо, Эмир. За то, что выслушали меня. За то, что отнеслись всерьёз.

— Вы моя жена, — ответил я, вставая. — Если я не буду относиться к вам всерьёз, кто будет?

Я направился к двери, но на пороге остановился.

— Завтра я приглашу к нам одного человека, — сказал я, оборачиваясь. — Его зовут Мехмед-эфенди. Он служит в министерстве торговли и занимается как раз вопросами землепользования в восточных провинциях. Если вы действительно хотите начать, вам понадобится его помощь.

— Я буду готова, — ответила она.

Я вышел в коридор и притворил за собой дверь. Некоторое время я стоял, прислонившись спиной к стене, и слушал, как дождь барабанит по крыше. Внутри у меня всё бурлило. От неожиданного восхищения этой женщиной, от тревоги за будущее, которое вдруг сделалось таким сложным и таким полным возможностей одновременно. Я не знал, что она скрывает. Что-то в её глазах сегодня было иначе, чем всегда, какая-то тень, которую она не позволила мне увидеть в полной мере, но я знал, что она справится. Справлялась же до сих пор.

Потом я оттолкнулся от стены и пошёл в библиотеку. Мне нужно было написать несколько писем до ужина. И записку Лейле, с просьбой прийти ко мне после ужина для разговора.

Она согласится, я знал это наперёд. Лейла была слишком умна, чтобы отказаться от такого предложения. И, может быть, работа с Софьей пойдёт на пользу им обеим. Может быть, они даже станут со временем чем-то большим, чем просто союзницами.

А может быть, думал я, усаживаясь за стол и берясь за перо, всё это — чай, плантации, англичане, интриги, лишь предлог, который судьба подбросила мне для того, чтобы я наконец перестал смотреть на собственную жену как на дипломатический груз и начал видеть в ней живого человека. Человека с тайнами, страхами и надеждами. Человека, который, кажется, нуждается в моей защите больше, чем готов признать.

Скоро я получу ответ от Лейлы. Завтра придёт Мехмед-эфенди. А дальше… Дальше начнётся то, чего я не мог предвидеть, когда впервые услышал от султана слово «чай».

И, может быть, именно это и было самым интересным.

Когда дверь за Эмиром закрылась, я ещё несколько секунд стояла неподвижно, глядя на тёмное дерево дверной створки и пытаясь осознать то, что только что произошло. Потом медленно, очень медленно, как в тех сериальных сценах, где героиня осознаёт, что её жизнь только что сделала крутой поворот, я опустилась на край постели.

Он сказал «да»! Он сказал «да» всем трём моим условиям, даже не торгуясь. Даже не пытаясь возразить насчёт Лейлы, хотя я видела, как дрогнули его брови, когда я произнесла это имя. Он просто выслушал, кивнул и согласился. Более того, он сказал, что приведёт завтра человека из министерства торговли.

Завтра.

Не через месяц, не после долгих согласований и бюрократических проволочек, а завтра. У меня будет шанс заниматься тем, что я люблю больше всего на свете, — чаем, — и делать это не тайком, не прячась за спинами садовников, а почти официально, с ведома султанского двора и при поддержке моего собственного мужа.

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь унять сердцебиение. В моей прошлой жизни, там, в двадцать первом веке, я бы сейчас включила любимый сериал на ноутбуке, забралась с ногами на диван и позволила бы эмоциям выплеснуться через экран. Через чужие страсти, чужие слёзы и чужие счастливые финалы. Но здесь, в девятнадцатом веке, сериалов не было, ноутбука не было, и даже дивана в моей комнате не было. Только кровать под шёлковым балдахином да резное кресло у окна. Зато у меня была Дуняша, которая сейчас вошла в комнату с круглыми от любопытства глазами.

— Княжна, — зашептала она, прикрывая за собой дверь, — я слышала, Эмир-паша к вам заходил? Чего ему надобно было? Вы не серчайте, что я спрашиваю, а только у него лицо было такое, будто он важное что-то решает.

— Он и решает, — ответила я, открывая глаза и улыбаясь так широко, что Дуняша даже отступила на шаг. — Он дал мне разрешение заниматься чаем. Официально. С султанского, можно сказать, благословения.

Дуняша наморщила лоб, явно пытаясь понять, что именно я имею в виду под «заниматься чаем». Она, конечно, знала, что я разбираюсь в чае лучше, чем кто-либо из её прежних хозяев. Она видела, как я учила кухарку заваривать лист правильно, как я морщилась от пережжённого настоя, как я однажды потратила целый час на то, чтобы объяснить ей разницу между ассамом и дарджилингом, хотя она всё равно запомнила только «чёрненький» и «светленький». Но она понятия не имела, что чай может быть не просто напитком, а делом. Бизнесом. Плантациями, торговлей, деньгами и политикой.

— Это хорошо или плохо, княжна? — спросила она осторожно.

— Это замечательно, Дуняша. — Я встала с постели и прошлась по комнате, чувствуя, как внутри разливается тепло, то самое, которое бывает, когда долго ждёшь чего-то и наконец получаешь. — Это именно то, ради чего я, можно сказать, здесь оказалась. Чай — это моё! Я знаю его, я понимаю его, я могу сделать с ним то, чего никто здесь никогда не делал. И теперь у меня будет такая возможность.

Дуняша посмотрела на меня с тем выражением, которое я уже хорошо изучила за месяцы нашего общения: смесь непонимания и безусловной преданности. Она не знала, о чём я говорю, но если её госпожа была довольна, значит, всё было правильно.

— Ну, слава Богу, — сказала она и мелко перекрестилась. — А то я уж думала, вы тут зачахнете от скуки.

Я не зачахну. Определённо не теперь когда мне предстояло заняться таким важным делом.

Утро следующего дня началось с того, что я проснулась раньше обычного — ещё затемно, когда муэдзины только начинали свои первые призывы с минаретов, а Босфор за окном был цвета мокрого серебра. Я лежала и смотрела в потолок, по которому скользили первые отблески рассвета, и мысленно составляла список того, что мне понадобится. Бумага. Много бумаги. Для записей, для расчётов, для писем. Карты восточных провинций — я понятия не имела, где именно находятся Трабзон и Ризе, кроме того, что это где-то на черноморском побережье. Образцы почвы — если я собираюсь всерьёз говорить о плантациях, мне нужно знать, с чем мы имеем дело. И конечно, чай. Мне нужен был чай — хороший, качественный лист, на котором я могла бы показать, что именно я имею в виду, когда говорю о «правильном вкусе».

Когда я спустилась к завтраку, в столовой уже сидела Гюльназ-ханым с неизменной чашечкой кофе. Она подняла на меня глаза и, не произнося ни слова, сделала жест, приглашающий сесть напротив. Я опустилась на диван и принялась за свой обычный завтрак. Экмек, сыр, маслины — стараясь выглядеть такой же спокойной, как всегда. Но, кажется, свекровь что-то почувствовала.