Время летело незаметно. Я так увлеклась, что не услышала, как открылась дверь, и вздрогнула, только когда над моим плечом раздался голос Эмира.

— Я вижу, вы уже начали.

Я подняла голову. Он стоял рядом со столом, заложив руки за спину, и смотрел на мои записи с тем самым выражением лица, которое я про себя называла «генеральским»: сосредоточенным, оценивающим и немного удивлённым.

— Я не хотела терять время, — сказала я, откладывая перо. — Если завтра придёт Мехмед-эфенди, я должна быть готова.

— Вы написали четыре страницы за одно утро. — Он взял один из листов и пробежал его глазами. — И, насколько я могу судить, вы знаете, о чём говорите. Это впечатляет.

— А вы сомневались? — спросила я с лёгкой усмешкой.

— Я никогда не сомневаюсь, — ответил он, возвращая лист на место. — Я проверяю. И пока что вы проходите все проверки.

Эмир отошёл к окну и некоторое время молча смотрел на Босфор. Я терпеливо ждала, понимая, что он собирается сказать что-то ещё. За последние недели я достаточно хорошо изучила его привычки, чтобы знать: когда он так замолкает, значит, обдумывает следующую фразу особенно тщательно.

— Я хочу, чтобы вы знали, — произнёс он наконец, не оборачиваясь, — я не ожидал от этого брака ничего, кроме выполнения долга. Я думал, что вы будете тихой, покладистой женщиной, которая не доставит мне хлопот и не привлечёт внимания. Вместо этого вы ставите условия, требуете карты и почвоведов и собираетесь в одиночку создать целую отрасль. И я не могу решить, радоваться мне или беспокоиться.

— Может быть, и то, и другое? — предположила я.

Он обернулся, и в его глазах мелькнула та самая короткая усмешка, которую я видела всего несколько раз, но которая всегда вызывала у меня странное тепло в груди.

— Возможно, — кратко бросил он. — Продолжайте работать. Мехмед-эфенди будет здесь завтра в полдень. Я велел приготовить малую гостиную для встречи. И ещё, я предупредил его, что моя жена будет вести разговор сама. Он был удивлён, но возражать не стал.

— Спасибо, — сказала я, и слово это прозвучало куда более искренне, чем все вежливые благодарности, которые я произносила до сих пор.

Он коротко кивнул и вышел, оставив меня одну. А я повернулась к своим записям и подумала о том, что этот человек, с его сдержанностью, с его вечными проверками и недоверием, с его холодной учтивостью, которая, кажется, начинает понемногу таять, возможно, вовсе не так прост, как мне казалось вначале.

И ещё я подумала о том, что в любом турецком сериале сцена, где героиня пишет деловую записку при поддержке героя, обязательно сопровождалась бы проникновенной музыкой и крупным планом их рук, почти соприкасающихся над бумагами. Здесь музыки не было, только плеск Босфора за окном да скрип моего пера по бумаге, но момент был определённо сериальный. Я даже улыбнулась про себя, представив, как выглядела бы эта сцена на экране.

А потом взяла перо и продолжила писать.

Мехмед-эфенди прибыл ровно в полдень, как и было условлено.

Я знал его уже много лет, с тех самых пор, как вернулся из Парижа и начал работать в военном министерстве. Он был одним из тех людей, которых принято называть незаметными: невысокий, сухощавый, с лицом, которое забывалось через минуту после того, как вы отводили от него взгляд, и с манерами настолько тихими, что его присутствие в комнате можно было не заметить вовсе. Однако за этой неприметной внешностью скрывался один из самых острых умов в министерстве торговли. Мехмед-эфенди знал о землях, пошлинах, грузоперевозках и портовых сборах больше, чем любой другой чиновник в Константинополе, и именно поэтому я вызвал его, а не кого-то из его более титулованных коллег.

Он вошёл в малую гостиную, где я ожидал его вместе с Софьей, поклонился сперва мне, затем ей — чуть более глубоко, чем требовал этикет, но недостаточно глубоко, чтобы это можно было счесть заискиванием, и опустился на предложенный стул с той аккуратностью, с какой садятся люди, привыкшие иметь дело с дорогой мебелью в чужих домах.

— Эмир-паша, — произнёс он, доставая из кожаного портфеля несколько свитков и карт, — я подготовил всё, что вы просили. Карты восточных провинций, данные о почвах в окрестностях Трабзона и Ризе, а также сводку о торговых операциях английской Ост-Индской компании за последние полгода. Должен заметить, что последний документ было достать непросто. Англичане не любят, когда кто-то интересуется их делами.

— Я ценю ваши усилия, — ответил я, принимая бумаги. — Но сегодня разговор буду вести не я.

Мехмед-эфенди перевёл взгляд на Софью, которая сидела в кресле у окна с прямой, как всегда, спиной и с выражением лица, которое я уже начал узнавать: спокойным, сосредоточенным и немного отстранённым, словно она прикидывала в уме что-то, что ещё не была готова произнести вслух. Она была одета в антери глубокого синего цвета с серебряной вышивкой по вороту, и её волосы были убраны в простую, но изящную причёску, которую, я подозревал, ей помогла сделать Айше. На столике перед ней лежали те самые страницы, которые она исписала по-русски вчера в библиотеке.

— Моя жена, — сказал я, делая жест в её сторону, — будет руководить чайным проектом от моего имени. Она обладает познаниями в этом вопросе, которых нет ни у кого из нас, и я прошу вас отнестись к ней с тем же вниманием, с каким вы отнеслись бы ко мне.

Мехмед-эфенди помолчал. Его лицо осталось совершенно бесстрастным, но я слишком хорошо знал его, чтобы не заметить лёгкого движения бровей, единственного признака удивления, которое он позволил себе проявить.

— Это необычно, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала та осторожная дипломатичность, которая была его профессиональным инструментом. — Но я служу султану и тем, кому султан доверяет. Если вы доверяете вашей супруге, эмир-паша, значит, у меня нет оснований для сомнений. — Он повернулся к Софье и слегка наклонил голову. — Госпожа, я в вашем распоряжении.

Софья встретила его взгляд спокойно и без тени смущения. Она не стала благодарить за оказанное доверие и не сделала ни одного из тех кокетливых или заискивающих жестов, которыми женщины часто пытаются смягчить неловкость, оказавшись в мужском обществе. Вместо этого она взяла один из свитков — карту восточных провинций, и развернула его на столе, придерживая края маленькими бронзовыми пресс-папье в виде чайных листьев, которые она, видимо, принесла из своей комнаты.

— Расскажите мне об этих землях, — сказала она, указывая на прибрежную полосу восточнее Трабзона. — Климат, почва, количество осадков, высота над уровнем моря. И кто владеет этими участками сейчас.

Мехмед-эфенди бросил на меня короткий взгляд. В нём читалось что-то среднее между «вы уверены?» и «а она действительно знает, о чём говорит?» — но, встретив мой спокойный кивок, придвинулся ближе к столу и начал объяснять. Я слушал их разговор, не вмешиваясь, и с каждой минутой всё яснее понимал, что вчерашнее решение довериться жене было одним из самых верных в моей жизни.

Она задавала вопросы, которые ни один дилетант не смог бы сформулировать. Она спрашивала о кислотности почв и о том, как близко к поверхности залегают грунтовые воды. Она уточняла, с какой стороны дуют преобладающие ветра и насколько сильно побережье подвержено туманам в весенние месяцы. Она хотела знать, какие культуры выращивают местные крестьяне сейчас и какова средняя урожайность. Мехмед-эфенди, поначалу отвечавший с размеренной чиновничьей осторожностью, постепенно оживился. Я видел, как его глаза заблестели тем особым блеском, который появляется у человека, обнаружившего в собеседнике равного.

— Эти земли сейчас заболочены, — произнёс он, водя пальцем по карте. — Местные жители считают их непригодными для земледелия. Риса там не вырастишь — слишком холмисто, а для пастбищ слишком влажно. Государство не получает с этих участков почти никакого дохода. Если вы действительно можете превратить их в чайные плантации, госпожа, вы окажете казне услугу, которую трудно переоценить.