— Тогда мы начнём как можно скорее.

Мы провели на землях несколько часов. Я ходила по склонам, отмечала места для дренажных канав, проверяла почву, делала пометки в блокноте. Эмир следовал за мной, и в его взгляде было что-то новое, не просто уважение, а восхищение. Он смотрел на меня так, словно видел впервые.

— Ты знаешь, — сказал он, когда мы остановились передохнуть на вершине холма, — я много раз видел, как работают военные. Как они планируют операции, как рассчитывают силы, как готовятся к бою. Но то, что делаешь ты, это нечто другое. Это не война. Это созидание.

— Чайное дело это тоже война, — ответила я. — Только вместо оружия нужны знания. А вместо солдат — саженцы. И победа не в том, чтобы уничтожить врага, а в том, чтобы вырастить что-то, что переживёт нас.

Он посмотрел на меня и покачал головой.

— Я бы никогда не додумался до этого сам.

— Поэтому я здесь, — ответила я с улыбкой.

Эмир засмеялся и взял меня под руку. Мы стояли на холме, глядя на море. Внизу, у самой воды, виднелись рыбацкие лодки, и ветер доносил запах соли и дыма. Где-то далеко, за горизонтом, был Константинополь.

— Сколько времени нужно, чтобы всё подготовить? — спросил Эмир, глядя на склоны.

— Дренаж займёт месяц, может, полтора. Выращивание саженцев ещё месяц. Первые посадки будут весной. — Я помолчала. — Если всё пойдёт хорошо, через три года здесь будет плантация. Через пять — первый урожай. Через десять — чай из Трабзона будут пить по всей империи.

— Ты думаешь на десять лет вперёд.

— Ну кто-то должен!

Эмир обнял меня за плечи и притянул к себе. Мы стояли так долго, глядя на море. А потом он сказал:

— Пойдём. Нам ещё нужно осмотреть северный склон до темноты.

Северный склон оказался совсем не таким, как южный.

Если южный был пологим, прогретым солнцем и защищённым от ветров, то северный спускался к морю крутыми уступами, поросшими колючим кустарником. Здесь было холоднее, и туман не рассеялся даже к полудню. Он висел в воздухе, липкий и влажный, и от него намокала одежда.

Я шла вдоль склона, раздвигая кусты, и чувствовала, как под ногами хлюпает грязь. Эмир следовал за мной, и я слышала его дыхание: ровное, спокойное. Он не жаловался. Просто шёл рядом и смотрел.

— Здесь тоже есть чай, — сказала я, остановившись у очередного куста. — Но лист мельче. И кусты реже. Этот склон беднее.

— Значит, он не подходит?

— Подходит. Но не для плантации. Здесь слишком круто, слишком влажно. Тут можно собирать дикий чай, но разбивать плантацию, нет. Мы потеряем больше, чем приобретём.

Эмир кивнул и посмотрел на море. Внизу, у самой воды, виднелись рыбацкие лодки, и ветер доносил запах соли и дыма. Где-то далеко, за горизонтом, был Константинополь. А здесь, на этом склоне, мы стояли вдвоём и решали, где начнётся наше дело.

— Значит, южный склон, — задумчиво сказал он-И два участка в предгорьях.

— Да. Этого хватит. На первое время.

Мы вернулись в город к вечеру. Усталые, мокрые, но довольные.

— Ахмет, — сказала я. — Ты нашёл человека, о котором я спрашивала? Чиновника, который оформлял купчие для Пападопулоса?

Ахмет кивнул.

— Да, госпожа. Я нашёл его. Его зовут Кямиль-бей. Он живёт в предместье, недалеко от порта. Я послал к нему человека, чтобы узнать, согласится ли он на встречу.

— И что он ответил?

— Он согласился. Но с условием. Встреча должна быть тайной. Он боится Пападопулоса.

Я переглянулась с Эмиром. Он сидел напротив, и в его глазах была та самая сосредоточенность, которую я так хорошо знала.

— Когда? — спросил он.

— Завтра утром. В его доме. Он не хочет приходить в город.

— Хорошо. Мы придём.

Ахмет кивнул и вышел. Мы остались вдвоём. Я сделала ещё глоток чая. Он был крепким и немного горчил, но согревал изнутри. Эмир молчал, глядя в окно. За стеклом уже стемнело, и в комнате горела только одна лампа.

— Ты думаешь о том же, что и я? — спросила я.

— О том, что он может быть ловушкой?

— Да.

Эмир медленно кивнул.

— Может. Но если он действительно боится Пападопулоса, то он наш единственный шанс. Без его показаний мы не сможем оспорить сделки. А без этого проект рухнет.

Я отставила чашку и подошла к нему. Села рядом, на диван.

— Значит, мы пойдём. Вместе.

Он посмотрел на меня и улыбнулся. Коротко, но тепло.

— Раз ты так хочешь, дорогая.

*****

На следующее утро мы отправились в предместье.

Дом Кямиль-бея стоял на самой окраине, у старой каменной стены, увитой плющом. Это был небольшой двухэтажный дом с глухими ставнями и садом, в котором росли чахлые деревья. Нас встретил сам хозяин, худой мужчина лет пятидесяти, с нервными руками и бегающими глазами. Он был одет в простой халат, и от него пахло табаком и старыми бумагами.

— Эмир-паша, — сказал он, кланяясь. — Госпожа. Прошу вас, входите. Быстрее.

Мы вошли. В доме было сумрачно и пыльно. Кямиль-бей провёл нас в маленькую комнату, где стоял стол, покрытый выцветшей скатертью, и несколько стульев. Он закрыл дверь и жестом пригласил нас сесть.

— Я знаю, зачем вы пришли, — сказал он, садясь напротив. — Пападопулос. Вы хотите доказать, что я оформлял купчие задним числом.

— Да, — ответил Эмир. — Хотим.

— Я не буду отрицать. Это правда. Я делал это. Он платил мне. Много. — Кямиль-бей опустил голову. — Но я не хотел. У меня долги. Семья. Я не мог отказаться.

— Мы знаем, — сказала я. — И мы не собираемся вас наказывать. Нам нужны показания. Письменные. С вашей подписью. Если вы дадите их, мы обещаем, что вас не тронут. И что вы сможете уехать. Куда захотите.

Кямиль-бей поднял на меня глаза. В них был страх, но и надежда.

— Вы серьёзно?

— Серьёзно, — ответил Эмир. — Но если вы откажетесь, мы найдём другого свидетеля. А вас ждёт суд. И тюрьма. Или хуже месть Пападопулоса. Он не прощает предательства.

Кямиль-бей побледнел. Он молчал несколько мгновений, глядя в стол. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я дам показания. Я напишу всё. Как он платил. Какие были участки. Какие суммы. Всё.

— Хорошо. Мы подождём.

Кямиль-бей встал и вышел в соседнюю комнату. Вернулся он через четверть часа с папкой, в которой лежали бумаги. Он положил её на стол и открыл.

— Вот, — сказал он, указывая на листы. — Здесь всё. Копии купчих. Расписки. Письма. Я сохранил. На всякий случай.

Я взяла папку и пролистала. Бумаги были старые, но разборчивые. Даты, суммы, подписи. Всё то, что нам было нужно.

— Это то, что нужно, — с облегчением произнесла я, глядя на Эмира.

Он кивнул и повернулся к Кямиль-бею.

— Вы сделали правильный выбор. Завтра мы отправим эти документы в Константинополь. А вы пока останетесь здесь. Под нашей охраной.

Кямиль-бей кивнул. Он выглядел усталым, но спокойным. Как человек, который наконец решился.

Мы вышли из дома. Дождь прекратился, и сквозь тучи пробивалось бледное солнце. Я держала папку в руках и чувствовала, как внутри разливается тепло. Мы сделали это. У нас есть доказательства. Теперь мы можем остановить Пападопулоса.

— Что мы будем делать теперь? — спросила я, глядя на Эмира.

— Отправим документы в Константинополь. Мехмед-эфенди передаст их визирю. И тогда Пападопулос потеряет всё. Англичане не смогут его защитить.

— А мы?

— А мы вернёмся домой. И начнём строить то, ради чего приехали.

Я улыбнулась. Мы стояли на улице Трабзона, под серым небом, и я чувствовала, что всё будет хорошо. Не сразу, не быстро, но будет. Потому что мы вместе. И потому что мы не отступили.

Возвращение в Константинополь заняло те же четыре дня, но на этот раз море было спокойным, и мы почти всё время проводили на палубе.

Софья стояла у поручней, подставляя лицо ветру, и я смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Она изменилась за эти дни. В ней появилось что-то новое. Не просто уверенность, а спокойная сила человека, который знает, чего хочет, и знает, что получит это. Я думал о том, что когда-то считал её политическим трофеем, обузой, обязанностью. А теперь не представлял своей жизни без неё.