— Спасибо, — прошептала я.

Она кивнула и вернулась к своей книге. Я встала и вышла. В коридоре чужого дома я остановилась и прислонилась к стене. Закрыла глаза. И в темноте за веками увидела лицо Эмира. Улыбающееся. Живое.

— Я справлюсь, — прошептала я. — Я обещала. И я справлюсь.

Через месяц я узнала, что беременна.

Это случилось утром. Я проснулась от тошноты, которая не проходила. Сначала я подумала, что это от усталости, последние недели были тяжёлыми. Но когда тошнота повторилась на следующий день и на следующий, я поняла. И позвала Лейлу.

Она пришла, выслушала меня и посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты уверена? — спросила она.

— Почти. Но мне нужно подтверждение. Есть врач, которому ты доверяешь?

— Есть. Я вызову его сегодня же.

Врач пришёл вечером. Это был пожилой турок с усталыми глазами и мягкими руками. Он осмотрел меня, задал несколько вопросов и наконец кивнул.

— Поздравляю, госпожа, — сказал он. — Вы беременны. Срок — около двух месяцев.

Я слушала его и не могла дышать. Два месяца. Эмир оставил мне часть себя. Часть, которая будет жить дальше.

Когда врач ушёл, я села на кровать и заплакала. Но это были не слёзы горя. Это были слёзы в которых была смесь боли и радости, потери и надежды. Я плакала и держала руку на животе, где под сердцем билась новая жизнь. Его жизнь. Наша.

Лейла вошла и села рядом. Она ничего не сказала. Просто обняла меня. И мы сидели так долго, пока за окном не стемнело.

— Ты расскажешь Гюльназ-ханым? — спросила она наконец.

— Расскажу. Завтра. Сейчас я очень хочу побыть одна.

Она кивнула и вышла. Я осталась одна в отведённой мне комнате. Легла и уставилась в потолок. И в темноте, на грани сна и яви, я снова услышала его голос.

— Ты справишься, — сказал он. — Я знаю.

Я улыбнулась. И впервые за долгое время уснула спокойно.

Зима прошла медленно, как выздоровление после долгой болезни.

Я не считала дни. Просто жила: от одного рассвета до другого, от одной встречи в министерстве до следующей. Работа стала моим спасением. Не потому, что я забывала Эмира, я не забывала его ни на минуту. Но когда я составляла планы, проверяла расчёты, разговаривала с чиновниками, боль отступала на второй план. Она не исчезала. Просто становилась тише. Как шум Босфора за окном, он всегда там, но со временем перестаёшь его замечать.

В январе Мехмед-эфенди добился для меня официальной аудиенции у визиря. Это было неслыханно: женщина, которая приходит в министерство не как просительница, а как глава проекта. Но я пришла не с пустыми руками. Я принесла документы, расчёты, планы. Я говорила о землях, о дренаже, о сроках, о прибыли. Я говорила так, как говорила в прошлой жизни: чётко, деловито, без лишних эмоций.

Визирь слушал меня молча. Потом задал несколько вопросов, точных, профессиональных. Я ответила на все. И в конце он кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Проект получает официальное одобрение. Вы будете числиться главой представительства в Трабзоне. Но вам понадобится поручитель. Кто-то, кто будет нести ответственность за вас перед султаном.

— Гюльназ-ханым, мать Эмира-паши, — сказала я. — Она согласна.

Визирь поднял бровь, но возражать не стал. Он был практичным человеком и понимал, что лучше иметь дело с сильной женщиной, чем с проектом, который может рухнуть без присмотра.

— Хорошо, — повторил он. — Тогда приступайте.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. В коридоре меня ждала Лейла. Увидев моё лицо, она улыбнулась.

— Всё получилось?

— Получилось.

Она обняла меня, впервые за всё время. И я почувствовала, что не одна. Что рядом есть люди, которые верят в меня. Которые помогут. Которые не оставят.

Весной я снова поехала в Трабзон.

На этот раз с охраной, с помощниками, с бумагами, которые давали мне право распоряжаться землями. Дорога заняла четыре дня. Море было спокойным, и я проводила время на палубе, глядя на горизонт. Внутри меня росла новая жизнь, я чувствовала её каждый день, каждое утро, каждое движение. И это придавало мне сил.

В Трабзоне меня встретил Ахмет, тот самый помощник, который работал с нами раньше. Он был удивлён, увидев меня одну. Но когда я объяснила, что теперь я сама веду дела, он быстро взял себя в руки.

— Госпожа, — сказал он, кланяясь. — Я в вашем распоряжении.

— Хорошо, — ответила я. — Начнём с земель. Я хочу увидеть, что изменилось за зиму.

Мы провели на плантациях три дня. Я ходила по склонам, проверяла почву, отмечала места для новых посадок. Местные крестьяне смотрели на меня с недоверием, женщина, которая разбирается в земледелии, но постепенно их любопытство взяло верх. Они начали задавать вопросы. Я отвечала. И через несколько дней я уже видела в их глазах не недоверие, а интерес.

Один старик, который обрабатывал соседний участок, подошёл ко мне как-то вечером.

— Госпожа, — сказал он. — Вы говорите, что этот куст, который мы всегда считали сорняком, может приносить деньги?

— Может, — ответила я. — Если за ним ухаживать правильно. Если собирать листья в нужное время. Если сушить их так, как нужно. Тогда он будет приносить больше, чем пшеница или кукуруза.

— И вы научите нас?

— Научу.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Тогда мы будем работать.

Я вернулась в Константинополь в конце апреля. Усталая, но с чувством, что сделала что-то важное. Настоящее. То, что останется после меня.

Дома меня ждала новость. Гюльназ-ханым ждала меня в гостиной. Она выглядела взволнованной, впервые за всё время.

— Пришло письмо из Петербурга, — сказала она. — От русского посольства. Они сообщают, что твой дядюшка, Алексей Платонович, умер. И что его имущество переходит к тебе. Как единственной наследнице.

Я стояла и смотрела на неё, не понимая, что чувствую. Дядюшка, который продал меня в этот брак. Который продал портреты предков. Который ни разу не написал мне после отъезда. Он умер. И оставил мне то, что когда-то отнял.

— Что там? — спросила я. — В этом имуществе?

— Земли в Тверской губернии. Дом в Петербурге. И кое-какие деньги. Немного, но достаточно, чтобы начать.

Я села в кресло. Взяла письмо. Прочитала. Потом отложила и посмотрела в окно.

— Что ты будешь делать? — спросила Гюльназ-ханым.

— Не знаю, — ответила я честно. — Это моё прошлое. И я не знаю, хочу ли я к нему возвращаться.

— А твой ребёнок? — спросила она. — Он тоже будет частью этого прошлого. Он наследник Вяземских. И наследник Эмира. Ты должна решить, что для него важнее.

Я посмотрела на неё. В её глазах не было упрёка. Только вопрос. И я поняла, что она права. Я должна решить. Не сейчас, может быть. Но скоро.

Схватки начались неожиданно.

Это было в июле, в самый разгар жары. Роды начались ночью, внезапно, резко, с такой болью, что я не сразу поняла, что происходит. Лейла вызвала повитуху, Айше побежала за врачом, Гюльназ-ханым распорядилась приготовить всё необходимое. Дом наполнился голосами, шагами, суетой.

Я лежала на постели, держась за руки Лейлы, и дышала так, как учила меня повитуха. Боль накатывала волнами, то отпускала, то возвращалась с новой силой. Я слышала голоса вокруг себя, но не разбирала слов. Всё смешалось в один гул, и только одна мысль билась в голове: скорее. Скорее, чтобы всё закончилось.

К утру стало ясно, что что-то не так. Повитуха хмурилась, что-то говорила врачу, врач качал головой. Я видела их лица, бледные, встревоженные. И поняла, что опасность не миновала.

— Софья, — сказала Лейла, наклоняясь ко мне. — Ты слышишь меня? Ты должна бороться. Слышишь? Бороться.

— Я борюсь, — прошептала я. — Я...

Боль снова нахлынула, и я провалилась в темноту. На этот раз темнота была другой, глубокой, тёплой, бездонной. Я не чувствовала тела. Не слышала голосов. Только тишина, огромная, мягкая, как одеяло.