— Знаешь, о чём я думаю? — сказала я, когда он замолчал.

— О чём?

— О том, что я хочу выйти из дома. Не завтра, не послезавтра. А сейчас. Просто пройтись по саду. Подышать воздухом. Я так долго сидела взаперти, что начала забывать, как пахнет ночной Босфор.

Эмир посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула улыбка.

— Пойдём, — сказал он, вставая и протягивая мне руку. — Я провожу тебя.

Мы вышли в сад. Дождь прекратился, и воздух был свежим и влажным, пропитанным запахом мокрой земли и роз. Луна проглядывала сквозь тучи, и её свет серебрил дорожки и кусты. Я шла рядом с Эмиром, держа его под руку, и чувствовала, как под ногами хлюпает вода, как холодит лицо ночной ветер. И это было прекрасно. Просто идти. Просто дышать. Просто быть рядом с ним.

— Ты знаешь, — начала я тихо, — когда я только приехала сюда, я думала, что этот дом станет моей тюрьмой. Что я буду сидеть в четырёх стенах и ждать, пока жизнь пройдёт мимо.

— А теперь?

— Теперь я думаю, что это мой дом. И что жизнь только начинается.

Он остановился и повернулся ко мне. В лунном свете его лицо казалось особенно красивым: резкие черты, светлые глаза, чуть заметная небритость. Он смотрел на меня долго, не говоря ни слова, и в этом взгляде было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

— Я люблю тебя, — хрипло сказал он.

Это было первое признание. Простое. Без пафоса. Без красивых слов. И от этого оно было ещё дороже.

— И я тебя, — искренне ответила я.

Он наклонился и поцеловал меня. Медленно, нежно, как будто у нас впереди была целая вечность. Дождь снова начал накрапывать, но мы не замечали его. Мы стояли посреди сада, под луной и моросящим дождём, и целовались, как подростки, впервые познавшие любовь.

А потом пошли в дом, держась за руки. И в этот вечер я впервые за долгое время заснула спокойно. Без страха. Без тревоги. Зная, что он рядом. И что он никуда не уйдёт.

Утро после ночного разговора в саду началось для меня рано.

Я проснулся до рассвета, когда за окном ещё стояла серая мгла, и некоторое время лежал неподвижно, слушая дыхание Софьи. Она спала рядом, уткнувшись лицом в подушку, и её теплая рука лежала на моей груди. Я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить её. Вчерашний вечер был одним из тех редких моментов, когда всё встало на свои места. Её слова, её поцелуй, её согласие остаться… Всё это происходило со мной, и я не хотел разрушать это мгновение.

Но дела не ждали. Я осторожно высвободился, поправил одеяло и оделся. Перед уходом я задержался у постели, глядя на неё. В сером утреннем свете её лицо казалось моложе и беззащитнее, чем днём. Я наклонился и коснулся губами её виска. Она что-то пробормотала во сне, но не проснулась.

Внизу меня уже ждал начальник охраны с докладом. Я слушал его, стоя у окна в кабинете, и хмурился. Новости были не из приятных.

— Эмир-паша, — говорил он, — мои люди следили за пансионом до поздней ночи. Беклемишев вернулся около десяти. Он был один. Но сегодня утром, ещё до рассвета, его видели выходящим из пансиона. Он направился не в сторону порта, как мы ожидали, а в противоположную сторону, к дому грека Пападопулоса.

Я медленно повернулся.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Мой человек проследил за ним до самого дома. Беклемишев провёл там около часа. Потом вышел и вернулся в пансион.

Я молчал, переваривая услышанное. Беклемишев и Пападопулос. Русский, который якобы уезжает, и грек, который работает на англичан. Это не могло быть совпадением. Слишком много совпадений для одного утра.

— Где сейчас Беклемишев?

— В пансионе. Он не выходил с тех пор.

Я кивнул и отпустил начальника охраны. Потом сел за стол и задумался. Если Беклемишев связался с Пападопулосом, значит, он не собирается уезжать. Значит, его прощальное письмо было ложью. Он использовал его как приманку: чтобы выманить Софью из дома или чтобы усыпить мою бдительность. А может быть, и то, и другое.

Я вспомнил его слова: «Я не могу вернуться в Россию. Мне некуда возвращаться». Тогда я счёл это признанием отчаяния. Но теперь понял, что это было признание другого рода. Он не собирался уезжать. Он собирался бороться. И нашёл союзников в лице тех, кто хотел разрушить наш чайный проект.

Это меняло всё. Если Беклемишев и Пападопулос объединятся, у них будет доступ к информации, которой они не должны располагать. Они смогут узнать о наших планах, о переговорах с местными владельцами, о слабых местах в проекте. И тогда англичане получат преимущество, которого у них не было прежде.

Я встал и подошёл к окну. За окном занимался серый рассвет, и Босфор казался холодным и неприветливым. Мне нужно было решить, что делать. И решить быстро. На ум пришло три варианта.

Первый вариант — поговорить с Беклемишевым ещё раз. Но я уже говорил с ним, и это не дало результата. Он не боялся меня. Или, что хуже, боялся, но не настолько, чтобы отступить.

Второй вариант — обратиться в русское посольство. Я уже был там вчера, и советник обещал помочь. Но теперь ситуация изменилась. Если Беклемишев объединился с Пападопулосом, посольство может не захотеть вмешиваться. Это уже не просто личная вражда — это политика.

Третий вариант — решить вопрос своими силами. У меня были люди. У меня были связи. Я мог сделать так, чтобы Беклемишев исчез из Константинополя — тихо, без шума, без следов. Но это было бы нарушением закона. И если бы это всплыло, я потерял бы не только положение, но и уважение султана. А без уважения султана я не смог бы защитить ни Софью, ни проект.

Я стоял у окна и взвешивал варианты, когда в дверь постучали. Вошла Лейла. Она была одета по-дорожному в тёмное платье, накидку и перчатки. В руке она держала небольшую сумку.

— Ты куда-то собралась? — спросил я.

— В Галату. Хочу сама посмотреть, что там происходит. Наши люди докладывают, но я предпочитаю видеть всё своими глазами.

Я кивнул. Лейла всегда предпочитала действовать сама, и это было одной из причин, по которой я ей доверял.

— Ты знаешь о Беклемишеве и Пападопулосе?

— Знаю. — Она помолчала. — Это плохо, Эмир. Если они объединятся, у нас будут проблемы.

— Я знаю.

— Что ты собираешься делать?

— Пока не решил. Но я не позволю им разрушить то, что мы строим.

Лейла посмотрела на меня долгим взглядом. Потом подошла ближе и понизила голос.

— Эмир, я хочу сказать тебе кое-что. Ты можешь воспринять это как угодно, но я скажу. Этот русский — не просто одержимый влюблённый. Я видела его вчера, когда он шёл к Пападопулосу. Я была там, на улице, в тени. Он шёл уверенно, не оглядываясь. Так ходят люди, у которых есть план. И я боюсь, что этот план может быть опасен не только для проекта, но и для тебя лично.

Я нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что он может попытаться устранить тебя. Не физически, на это у него не хватит смелости. А политически. Через посольство, через англичан, через клевету. Он может обвинить тебя в том, что ты женился на русской подданной против её воли, что ты удерживаешь её силой. Это серьёзные обвинения. И если они дойдут до султана, у тебя будут проблемы.

Я молчал. Лейла была права. Я и сам думал об этом, но не позволял себе довести мысль до конца. Обвинение в принудительном браке — это не просто сплетня. Это удар по репутации, по положению, по всему, что я строил годами. И если Беклемишев действительно пойдёт по этому пути, мне придётся защищаться.

— Спасибо, что сказала, — ответил я. — Я это учту.

Лейла кивнула и вышла. Я остался один. В кабинете было тихо, только дождь стучал по карнизу. Я сел за стол и взял перо. Мне нужно было написать несколько писем. Первое — советнику в посольстве, с просьбой о встрече. Второе — моему человеку в Трабзоне, с приказом ускорить переговоры с местными владельцами. Третье — начальнику охраны, с распоряжением усилить наблюдение за пансионом.